Женя укрылся с головой и лежал так, слушая тихий совещательный разговор, пока наконец шофер не хлопнул дверью и за воротами не заурчал мотор в машине. Мать ласково позвала Женю, приставала с парным молоком, виновато объясняла сыночку взглядом, что она просто подвластна в жизни тому, чего еще по младости ему не попять, а Женя ненавидел ее и злился, отвернулся к стенке и пролежал до одиннадцати часов, будто не слыша материных ласковых покрикиваний: «Женя, заспался, вставай!»
Были в этот день мать и сын друг другу чужие и очень несчастные. К вечеру опять приехал шофер. И уже с подарками. Он неловко поздоровался, неуютно присел на краешек стула поужинать, хлебал без аппетита и хотел выпить побольше, но сдерживался. Мать нарочно оставила их одних. Шофер, покурив, помявшись, вдруг сел к Жене на койку, положил тяжелую свою руку на плечо и сказал (Женя запомнил на всю жизнь) просто и сердечно:
— Ну что, сынок… Родного папку твоего убило, маме одной трудно, мы решили сходиться. Буду тебе заместо папки…
И тут Женя еще больнее почувствовал, что у него все-таки был родной отец, тут он как бы вспомнил, что он будто с пеленок носил его в себе, с пеленок видел его лицо, его родной образ, который померк для него навсегда. Если бы открылись двери и он вошел!
Женя заплакал, и на глазах шофера тоже показались слезы. Он потуже обнял мальчика и поспешно полез левой рукой в карман за папиросой.
Вошла мать, стыдливо замерла у порога. И села рядышком, затряслась.
— Ничего, — сказал шофер. — Нормально. Это был Никита Иванович Барышников.
Дорогой сынок, первым долгом поздравляю тебя с праздником Великого Октября, желаю тебе здоровья и успехов в учебе. Хотела тебе к празднику маленько выслать деньжат, ну раз ты пишешь «не надо», я отложу к следующему разу, целей будут. Смотри там сам, как сдумаешь съездить к дяде, если не так холодная погода будет, конечно, посмотришь, как они живут в степях. Жена у него очень хорошая, она тебя встренет как родного сына. Не обидься, сильно далеко, и у меня с деньгами плохо, негде зимой взять, летом-то с огорода, а сейчас негде взять копейку. Ребятам твоим — чего, у них матеря инженерами работают, им, можно разъезжаца, так что я тебе советую не вырываться на зиму домой, не обидься, благополучно все будет — на лето вырывайся как ни можно домой, все ж больше отдых, и к дяде я тебе советую, там побудешь и продуктов наложут на полмесяца, и так не недалеко…
Мы с тобой ошибку понесли, надо было не брюки шить, а пиджак, брюки всегда можно купить, в общем, покупай, а я маленько помогу, только на меня много не рассчитывай, корова бросила доица на два с лишним месяца, налог принесли, на зиму все припасла, угля, думаю, хватит, дров тоже, только и беда, что сена не хватит, ну ничего, как-нибудь.
Женя, смотри, на праздник будь поосторожней, сходишь на демонстрацию, соберись там где-нибудь с ребятами скромно, но не так, чтобы перепиться и по улицам ходить-качаться, это, сынок, не дело, ты сам понимаешь… Я тоже маленько завела, хочу позвать соседей, они мне много помогли, да, может, еще придется. Бабушка у меня гостила, вчера уехала, не стала больше жить — так мне опять скучно одной: ребята-квартиранты разъехались на праздник домой, будут до 10-го, я сейчас сижу, 9 часов вечера, тихо, только слышно, как часы чикают. Здоровье нормально, но горло после отравления, как Никита Иванович помер, чего-то барахлит, никак нельзя воды холодной пить и как остыну… Сынок, жалею твою голову, что до сих пор ходишь без фуражки, купи себе дешевенькую, пуще будут девки любить (шучу…)… Я хочу вам, студентам, предложить, в том числе и тебе, это будет главная моя идея. Сделайте вы свою кассу взаимопомощи, как получите стипешку, то скиньтесь рублей по 30 или 40, человек 10 соберитесь, и у вас очень хорошо получится, сразу кучка денег, оно когда вместе — жить не так плохо…
Еще раз, сынок, поздравляю тебя с народным праздником Великого Октября… Целую, твоя мама…
Глава вторая
Как ни одинаково жили тогда сын с матерью, а каждому из них досталось еще что-то свое. Детство есть детство, и этим все сказано. С трудом выделял он попозже дни, которые стояли бы перед глазами как единственные. Многие дни стали ему просто одним днем детства. Был какой-то ранний-ранний денек, общий, один из бесчисленных, почти одинаковых.
Матери же воспоминания достались совсем по-другому. И через двадцать лет глядела она назад с озабоченным вниманием и различала каждое мгновение. В любом году выделяла она именно те месяцы и недели, субботы и четверги, от которых что-то зависело. Не по прибаутками пляскам запоминала она соседей, подруг и товарок, не по закатам и журчанию ручейков свое настроение. Одежда показывала ей на стоимость жизни, на перемены; очереди за хлебом и клеенками кончились для нее в такой-то день, а не просто когда-то. Плакала или обдумывала зимование свое в такую-то погоду, приходила та-то соседка, приносила ей почта определенной раскраски конверты, и протягивала к ним руку Физа Антоновна после такого-то и такого-то дела и подумала при этом то-то и туда-то пошла, подвязывая на ветру косынку в горошинку, которую купила в первом универмаге за столько-то рублей после распродажи, когда носила на базар две кастрюльки варенца, одну зелененькую, на сорок стаканов, другую, коричневую, с обитой крышкой, и когда пустила последние стаканы подешевле, потому что подбежавшая Демьяновна шепнула, что в универмаге выбросили платки и косынки и еще не разобрали, хотя баб набежало уйма, и ты, мол, иди поскорей, а я отнесу кастрюли и скажу Жене, где ты есть, и передам, чтобы он разогрел борщ под столом и потом спрятал электроплитку, иначе оштрафуют, раз простили, другой не помилуют… И столько такого засело в голове навсегда!
Бежит мать то с базара, то из магазина (всю жизнь бежит перед глазами сына куда-то) и рада, что мало денег истратила, будет в жару что накинуть на голову, хотя лучше бы купить Жене рубашку, но рубашек хороших нет, она смотрела, на рубашку она скопит в следующий раз, коровка прибавила с пастбищем, и после работы хорошо берут варенец, надо бы назавтра еще две кастрюльки заквасить, если Женя не выпил остатки, сидит там один в ограде, ребята в пионерлагерях, а с ее достатками отправить невозможно, к тому же не на кого бросать дом… Бежит мать, торопится, думает. Бежит, торопится, думает до самой смерти. И все помнит.
А что значило для Жени, например, 23 октября, что оставил его памяти этот день? И 23 ли октября это было? И 6 мая, когда мать ездила к отцу последний раз, и то разнесчастное утро, когда выкопали у них картошку и провезли мимо станции отца? И 18 апреля. Мать продала свое любимое платье, чтобы справить Жене костюмчик. И 23 января, день ее рождения, так ни разу и не отмеченный по-настоящему? Отчего позже в воспоминаниях Жене не хотелось жить своими детскими ушедшими мгновениями, восторгами от кинофильмов, купанием в речках, отмщениями за разбитые губы и синяки под глазами, мечтательными вечерами на болоте, когда он стегал прутиком лягушек и чем-то томился? Отчего своя жизнь тогдашняя, свое детство утратили с годами интерес сами по себе и скрытые переживания и заботы матери явились насущной нуждой его памяти и отчего он так стремился приблизиться хоть на шаг к ее сердцу и поглядеть на то время не своими, а ее глазами?
Мнится порой, что и в пять, и в десять лет сидел Женя всякое росное летнее утро на еще холодных приступках крыльца и следил через низкий забор за пастухом. Пастух (то старик, то мальчик, то женщина) появлялся в любую погоду в плаще и с сумкой наперевес, в уголке которой белела головка бутылки с молоком, звонко щелкал бичом, дудел в свой рожок. На востоке за базаром точно подтаивала светом окраина неба. И пока просыпались, торопливо стучали друг к другу в ставни соседки или вскрикивали во дворах, хлопая ладошками по спинам своих Зорек, Катек, Буренок, свет разливался и уже проникал в пасмурные, с примятыми постелями комнаты. Казалось, по всей России выгоняли сейчас женщины в стадо своих кормилиц. Столько места занимали в жизни коровы. И тяжело было расставаться с той, которая изо дня в день была и надеждой, и заботой, и, кажется, всем на свете. Столько было переживаний у матери, если корова оставалась на зиму постельной. Захватывает зима, в доме ни денег, ни сена. Живи как можешь. Корову хоть раскорми, она на кружку прибавит — и все. «Им чего, — говорили про хозяек, — каждый день выручка, молоко свое, деньги в чулки прячут, в стенки замазывают. Без работы всю жизнь». «Им чего, — возражали и хозяйки, — сделал не сделал — руку в кассу протягивают два раза в месяц, вынь-положь, а тут как осень — чем кормить? Как до весны дотянуть? Что наторгуешь, то и отдать. Попробовали бы подержать. На базар выйдут — платья на них, пальцы подкрашены, зимой воротники какие… А ты в фуфаечке трясесси, пальцы в рукавах греешь… Нынче корова не погуляла, куда ее?»
Услыхала Физа Антоновна, что продавали на другой улице корову молоденькую, стельную, продавали потихоньку, по-знакомству. Мужик работал заготовителем, закупал дня коопторга и нередко для себя, для тайной продажи. Просили за нее дорого. И упускать не хотелось, дешевле не найдешь.
На следующий день поехала Физа Антоновна в город на толкучку сбывать патефон. Патефон был не старый, только поставила хорошую деревенскую пластинку, и тут же набежали покупатели.
— Тетечка, — сказала одна женщина, — или как тебя звать, ты еще вроде молодая… Может, сбавишь?
— Я бы никогда не продала, — пожаловалась Физа Антоновна, — но мне на сено. Да корова нестельная. Это у меня сынишкина память, отец покупал, когда уходил на фронт. Я тебе адрес дам, я не какая-нибудь спекулянтка или обманщица.
— Ой, я верю, — сказала женщина, — я бы тебе с удовольствием, может, и набавила, да деньги вот все. Если я сейчас его не куплю, меня дома едом съедят. Езжай, сказали, купи хоть какую железку, а то скоро реформа будет. А чего купить, пальто по четыре тысячи, смотреть не на что.