Немцы контратаковали в тот же день. Первую контратаку защитники высоты отбили сравнительно легко. Но на следующий день атаки последовали одна за другой. Устилая землю трупами, эсэсовцы, как заведенные, снова и снова шли на штурм. Советские воины били фашистов из захваченных немецких орудий и пулеметов немецкими снарядами и пулями, уничтожали вырывавшихся вперед огнем трофейных фаустпатронов. Управляемые с холма по радио, то и дело вели огонь по гитлеровцам наши орудия, но напор эсэсовцев не только не ослабевал, а все более возрастал. Не считаясь с потерями, фашистское командование бросало в бой одну за другой свежие роты и, казалось, им не будет конца.
Ряды защитников высоты с каждым днем редели. Немцы атаковывали холм до восемнадцати раз в сутки. Были дни, когда солдаты с трудом могли улучить минуту-другую, чтобы помочь раненым товарищам. И все же, как только радист Халиков докладывал капитану Шкиневу об очередном запросе командира полка, смогут ли продержаться, капитан спокойно говорил радисту:
— Передайте — сможем.
На седьмой день эсэсовцам удалось окружить высоту. Шкинев лишился возможности получать из дивизиона продовольствие. Приходилось беречь каждый патрон, каждую гранату, каждый солдатский сухарь. И что хуже всего — осталась в живых только половина из 57 бойцов, которые обосновались на высоте в день ее взятия советскими пехотинцами. Но как только радист докладывал капитану о том, что командир полка спрашивает, смогут ли продержаться, Шкинев по-прежнему спокойно отвечал:
— Передайте — сможем.
Фашисты все туже стягивали кольцо окружения. Теперь основной помехой их приближению являлись орудия дивизиона, точно пристрелявшие за эти дни каждый клочок земли в районе не стихающего боя. Боеприпасов на высоте оставалось мало. Ее немногочисленные защитники почти все были ранены. И все-таки Шкинев не слышал от бойцов ни одной жалобы, не видел на их лицах ни малейшего признака страха и малодушия. С гордостью и нежностью смотрел командир дивизиона на солдат с красными припухшими веками и грязными окровавленными повязками. Все они были его воспитанниками, его верными фронтовыми товарищами.
На одиннадцатый день лишь вершина холма оставалась в руках советских воинов. На двенадцатый день Шкинев собрал всех оставшихся в живых в один дом. На тринадцатый день и в этом доме оставалось всего пятеро: капитан Шкинев, старший лейтенант Вартумян, сержант Сапрунов, младший сержант Халиков и рядовой Катанов. Последний уже четыре дня не мог говорить: сказалась полученная в бою контузия. Остальные четверо имели пулевые и осколочные ранения.
Фашисты, видимо, решили взять живыми защитников высоты. После очередной отбитой атаки они вели огонь только по дому, пытаясь заставить Шкинева и его товарищей израсходовать последний боезапас.
Настал момент, когда у каждого из пятерых осталось только по одному патрону — на всякий случай, для себя. Немцы поднялись в атаку.
— Все в подвал! — скомандовал Шкинев. — Халиков, передайте на огневую: огонь на меня!
Снаряды начали рваться у самых стен здания, один из них разрушил часть каменной стены. Бросив убитых, эсэсовцы снова отступили.
Шкинев вышел из подвала, за ним поднялись товарищи. Надо было наблюдать за врагом, чтобы вовремя передать команду по радио на огневые позиции дивизиона.
— Свои снаряды нас не возьмут, — улыбнулся Вартумян.
— На то они и свои, — в тон ему ответил капитан. И, обращаясь ко всем четверым, добавил: — Как, возьмут фашисты высоту?
— Может, и возьмут, когда нас в живых не будет, — хмуро ответил сержант Сапрунов.
Потом все пятеро долго молчали. Наверное, каждый в эти предсмертные минуты вспоминал родной дом, семью, близких. Но вслух никто не сказал об этом ни слова. Надо было поддерживать бодрость у товарищей и не тревожить их сердца ненужными словами.
Еще раз Халиков передал на огневую позицию команду: «Огонь на меня!» Еще раз отхлынули от каменного домика эсэсовцы, оставив вокруг десятки убитых и раненых. Это была их последняя атака. Посланные на выручку защитникам высоты советские танки рассеяли гитлеровцев, а из открывшегося люка машины, подошедшей к самому домику, послышался взволнованный голос:
— Капитан Шкинев жив?
Так был выполнен приказ об удержании высоты «404». За его выполнение гвардии капитан Шкинев награжден Золотой Звездой Героя Советского Союза.
Григорий Александрович выполнил свое обещание — вернулся после войны на Южный Урал, снова стал трудиться в сельском хозяйстве. Вначале работал старшим агрономом Полтавского совхоза, потом директором совхоза «Красное поле» Сосновского района. А когда это хозяйство стало отделением укрупненного совхоза «Россия», коммунист Шкинев остался там агрономом, а затем был назначен управляющим.
Отделение «Красное поле» — одно из передовых. Его труженики выращивают высокие урожаи овощей, добиваются высоких надоев молока. И в успехах коллектива — немалая заслуга мужественного и скромного бывшего воина, кавалера семи боевых орденов Григория Александровича Шкинева.
А. ШмаковДВА ЧАСА ИЗ ЖИЗНИ СОЛДАТА
Его ежегодно видят на улицах Первомайского поселка, где люди хорошо знают друг друга. Поселок, как одна большая рабочая семья. По утрам вместе со всеми он спешит на работу и возвращается домой, когда кончается день. Если внимательно присмотришься, как идет этот человек, заметишь, ставит он ноги не мягко и пружинисто, а слишком твердо, не сгибая их в коленях. Разрумяненное уральским морозцем, иссеченное тонкими морщинами суровое лицо пятидесятилетнего мужчины при этом подергивается, рубец давней раны на носу мелко дрожит, а из-под меховой шапки вместо ушей видны лишь стянутые складки кожи. В глазах — ясных и смелых, застыла боль человека, перенесшего тяжелые физические муки.
На широкоплечей, коренастой, ладно скроенной фигуре хорошо сидит защитного цвета телогрейка. В четких движениях, в осанке сохранилась гвардейская выправка. В Чебаркуле — небольшом городке, раскинувшемся у подножия Ильменских гор, все знают его и называют уважительно по имени и отчеству.
Николай Дмитриевич Голубятников возвратился в родной город прямо из военного госпиталя. С тех пор не охоч рассказывать о себе, да и теперь, когда об его недюжинной солдатской стойкости стало известно из книги генерала армии П. И. Батова «В походах и боях», он по-прежнему скуп на слова, говорит сдержанно и считает свой подвиг на фронте делом обычным и будничным.
Автор, приславший свою книгу Голубятникову, надписал:
«В знак признательности боевого подвига, проявленного при защите великой нашей Родины в 1943 году».
Это всего два часа жизни Голубятникова. Он не забудет их никогда. 24 ранения. Их хватило бы на два десятка смертей, а Голубятников один выиграл у смерти свою жизнь.
Случилось это в дни самых напряженных боев на Курской дуге, на участке, где сдерживала натиск врага стрелковая дивизия, входившая в состав 65-ой армии. Ею командовал генерал Батов. Два месяца солдаты третьей стрелковой роты 616 полка, окопавшись, держали оборону вблизи небольшой деревеньки Летишь. От огневых позиций противника их отделяла речушка, заросшая ивняком, через которую перекинулся железнодорожный мост. Высокая насыпь прямой стрелой уходила туда, где засел враг.
Каждый день Голубятников наблюдал, что происходило на той стороне и докладывал командованию. Все до мельчайших подробностей изучил внимательный солдатский глаз в этом небогатом фронтовом пейзаже. И речушка, и железнодорожный мост, и насыпь, побуревшая от раскаленного воздуха, и лесок, укрывшийся легкой дымкой летнего дня, — все настолько пригляделось, что казалось скучным, обыденным, примелькавшимся. Два месяца просидели здесь стрелки роты в ожидании боев и все впустую, а в эту июньскую ночь померились силами с противником.
Николая Голубятникова и рядового Андрея Бестужева, тоже уральца, направили в секрет. Голубятников был опытным солдатом. Сапером он побывал перед этой войной на финском плацдарме. Там первая пуля обожгла его тело. Бестужев же был новичком. И Николай, как умел, передавал солдатский опыт товарищу. В эту ночь, особенно тихую и какую-то вкрадчивую, щемило сердце, жутковато становилось от гнетущей тишины. Солдаты вспоминали Урал, изредка перекидывались скупыми словами о доме, вслушивались в тишину.
— Смолкли там, что-то будет, — говорил Голубятников. — Значит, готовятся…
Он затягивал самодельную трубку, давал пососать Бестужеву и вслушивался, вглядывался в короткую темень июньской ночи. Шорох в траве насторожил солдат. Присмотрелись: сквозь густую и мутную завесу предутреннего тумана, внизу насыпи по мелкому кустарнику, ползут немцы. Оглянулись назад, и там различили вражьи тени. Опасность надвигалась сразу со всех сторон.
Голубятников крутнул ручку телефона. Трубка молчала. Понял — провод обрезан. Тогда он швырнул противотанковую гранату, разрезав ночь пламенем и взрывом, и вызвал тем пулеметный огонь своих. Завязался короткий и жестокий бой. Немцы рвались вперед, чтобы захватить «языка». Два гвардейца, пока были гранаты, отражали натиск, заставляли немцев сползать с насыпи. Но вот рявкнул оглушающий взрыв. По дозору била немецкая артиллерия. Бестужева засыпало землей. Голубятников едва выбрался из укрытия на бруствер. Но тут ударили автоматные очереди почти одновременно с двух сторон и подкосили гвардейца. Он свалился в траншею, попытался ползти в свою сторону, волоча перебитые ноги и продолжая отстреливаться. Раздался снова вой гранаты. Воздушной волной выбило автомат, обожгло левую руку, прижало тело к холодной земле.
Казалось, все кончилось. Сознание на мгновение помутнело, но потом мысль удивительно быстро отозвалась и четко заработала. Так бывает в критические минуты всегда. Наступило просветление. Физически обессиленный, Голубятников был все же несломленным и продолжал сражаться. Он понимал: на одной руке не уползешь. Сдаться врагу? Никогда! Лучше умереть на своей земле. Он уловил, как вбежали на насыпь немцы. Один из них очутился в траншее.