Мягко гудит мотор «газика». Шофер смотрит в степную даль, а я углубился в свои мысли.
Мне вспомнилась наша предпоследняя встреча с Буцко. Это было в середине осени. Он вдохновенно рассказывал о селе, куда мы теперь ехали. Знаменитое, оказывается, село Первое Красное! В 1918 году здесь организовался крепкий партизанский отряд. Со своей кузней, где ковалось холодное оружие и даже производились ручные гранаты. Отряд возглавили местные жители Афанасий Евграфович Сбитнев и Аристарх Владимирович Зубков. А начальником штаба был назначен молодой учитель музыки, только что окончивший консерваторию — Иван Васильевич Колпаков. И еще я почему-то запомнил две фамилии — Коптелова Тимофея Егоровича и Махортова Сергея Федоровича.
Вот, наконец, и последний небольшой увальчик. Внизу показались дома, разбросанные в ложбине.
В больнице Екатерины Яковлевны не оказалось. Нам показали ее домик. Он стоял в ряду таких же обыкновенных степных домов, сделанных из самана.
Открыла женщина средних лет. Невысокая, бледнолицая. Зябко кутается в пуховую шаль. Глаза насторожены: уж не из больницы ли за нею пришли?
Это и есть Екатерина Яковлевна, дочь красного разведчика Якова-Коршуна.
Она приглашает в горницу. Простая обстановка. На кухне поет свою монотонную песню старенький примус. А здесь, в передней, тишина. Даже слышно, как тикают ходики.
Взгляд мой прошелся по стенам: нет ли фотографии отца? Есть. Даже две. Одна давнишняя. Тех лет. Около вагона-теплушки стоит Яков, одетый в военную форму красного бойца. Приземистый, крепко сбитый. Цепкие, дерзкие глаза. Вторая фотография — увеличенный портрет с первого снимка.
Екатерина Яковлевна, по всему видать, смущена нашим неожиданным приездом:
— Вас, наверное, Буцко подослал? Вот неугомонный. И чем я могу помочь? Напрасно только приехали…
Она все-таки начинает рассказывать. Голос у нее тихий, спокойный. Говорит неторопливо. А я и не тороплю. Понял, что эта женщина из породы молчаливых, на слово скупа. Скажет десяток фраз, вскинет глаза на собеседника: — Ради бога, кому это будет интересно? — А я отвечаю: — Нужно, Екатерина Яковлевна, это очень нужно…
И снова продолжается рассказ.
Вот что я узнал в тот день. Выжил-таки Яков-Коршун! Стороной обошла его смерть и на этот раз. Выписался из госпиталя белее простыни. После тяжелого ранения не смог ехать в полк. Решил махнуть в Сорочинск. Там воевал, там остались друзья.
В Сорочинске Яковенко встретили радушно. Предложили работать в только что создающейся милиции. Не отказался. В одной из поездок в село Первое Красное познакомился с девушкой. И зачастил в эти края…
Вскоре сыграли свадьбу. Без колокольного звона и гнусавого бормотания попа. По новому советскому обычаю. Взял Яков свою невесту под руку и повел в сельсовет. А вокруг свидетели… Председатель достал книгу регистрации браков из ящика стола, велел приложить руку под торжественным обязательством «жить в мире и согласии», а также «добить гидру мирового империализма до победного конца».
Тяжелыми были годы 20-й и 21-й. В деревнях свирепствовал голод, на людей обрушились болезни. Особенно был опасен сыпной тиф. Много жизней он унес в ту злую пору.
Потеряла память, забилась в горячке и ослабевшая от родов Мария. А чуть позже недуг свалил с ног самого Якова. Старания друзей оказались напрасными. Они умерли в один день. И похоронили их в одной могиле на окраине села.
Скорбно прозвучал прощальный салют. Всех, кто провожал супругов в последний путь, поражало одно обстоятельство: тиф скосил двух здоровых и сильных людей, а третьего, хилого, беспомощного, только что родившегося, пощадил. Третьим человеком была Катя.
— Я заменю ей отца! — горячо сказал молчавший весь день Коптелов.
— А почему именно ты? — обиделся Зубков.
— Ладно, вы, холостяки! — остановил их Махортов. — Рано еще в отцах ходить. Катюшка будет жить у меня. Жинка-то моя ей родственницей приходится.
Четверых детей воспитали Сергей Федорович и Мария Егоровна Махортовы. Пятым ребенком назвали Катюшу. Она продолжала носить фамилию отца — так решили приемные родители. Сергей Федорович мудро рассудил: негоже теряться следу славной фамилии (однако справедливости ради надо сказать, что его благородные старания все-таки не были доведены до конца: Екатерина Яковлевна сейчас носит фамилию Яровенко. Какой-то писарь ошибся и сменил ей в метриках букву «к» на «р»).
Семь деревянных ложек и семь глиняных мисок было в доме — и все одного размера. Только, случалось, добавляла Мария Егоровна лишний половничек супа в миску мужа. Если оставалась картофелина лишняя — тоже ему. Он — кормилец. Среди детей любимчиков не было. Она одинаково ходила и пестовала и Ваню, и Катю, и Аню, и Веру, и Нину…
Были дни, когда в дом наведывались гости — друзья Якова Яковенко и Сергея Федоровича. Привозили вкусные мятные пряники — лошадок, зайчиков, петушков. Или горсть разноцветных камушков-леденцов. И не для одной Кати. — раздавали поровну всем детям. Люди уважали дружбу в этом небогатом крестьянском доме.
Незаметно из маленькой девочки с бантиками в косичках выросла стройная, ясноглазая семиклассница. Встал вопрос: куда дальше двигаться? Друзья по Сорочинску советовали поступить учиться в двухгодичную медицинскую школу. Это было в 1939 году. А в июне сорок первого…
Экзамены держала не только на знания, но и на зрелость. Последний экзамен был в июле. Тогда же приняли в комсомол. Секретарь райкома ВЛКСМ Порваткин вручил комсомольский билет и похвалил:
— Молодец, что окончила. Нужная профессия…
Вздрогнули ее ресницы. Она поняла, кому и где нужная. Ей было уже двадцать. Вспомнила отца. Он-то в такие годы что вытворял!
Дядя Тимоша Коптелов, которого она тоже считает родным человеком, рассказывал, как отец, переодевшись в форму белогвардейца, проник в штаб вражеской части и выкрал секретные документы. Вот это да!
На другой день она отнесла документы в военкомат. 8 августа 1941 года Катя стала бойцом Красной Армии. Ее направили в Москву.
Еще с детства она знала, что ее отец служил в 24-й «Железной» дивизии. Старалась читать брошюры и статьи про это прославленное воинское соединение. Знала назубок анкету, которую составили в те годы бойцы: «Имя? — Дивизия. Фамилия? — Железная. Сословие? — Рабоче-крестьянское. Год рождения? — 1918-й». Слышала о Г. Д. Гае, том самом, который 12 сентября 1918 года телеграфировал раненому Ленину такие слова:
«Дорогой Ильич! Взятие Вашего родного города — это ответ за одну Вашу рану, а за вторую — будет Самара».
В ответ Ленин прислал приветствие бойцам:
«Взятие Симбирска — моего родного города — есть самая целебная, самая лучшая повязка на мои раны. Я чувствую небывалый прилив бодрости и сил. Поздравляю красноармейцев с победой и от имени всех трудящихся благодарю за все их жертвы».
Дивизия освободила Самару. За эти операции ей было вручено Красное Знамя ВЦИК, она стала именоваться «Железной»…
В Москве Катины документы посмотрел хмурый дядька с красными от бессонницы глазами. И переспросил:
— Как фамилия?
— Яровенко. Екатерина.
— Как, как? Яковенко? — махнул рукой. — Ну все равно. — Главное — медик. Пойдешь в «Железную». Слыхала о такой?
В коленях сладко заныло, и она чуть не присела на пол. Какое это счастье, она будет служить в той дивизии, в которой служил отважный разведчик Яков-Коршун. Яков Яковенко. Ее родной отец.
Поезд уходил в сторону Могилева. Навстречу потоку беженцев и кроваво-алой полоске на горизонте. Навстречу бронированному чудовищу, которое почти безостановочно все лето и осень ползет и ползет к Москве.
Она попала в 213-й (бывший Крестьянский) полк. Самый что ни на есть отцовский! Начальник штаба подполковник Дегтярев, а начальник медсанбата — капитан Курилко. Она же, Катя, рядовая санитарка.
Сказать о своей тайне или нет? Катерина думала об этом под стук колес воинского эшелона. Пока ехала на фронт, перешила себе гимнастерку, чтобы ладно сидела на ней, укоротила полы шинели. И думала в это время, думала.
Пришла к мысли: не скажет. Командир дивизии обвинен в предательстве и расстрелян. Почти заново сменен командный состав. Кому теперь будет интересно знать о разведчике Якове-Коршуне? Нет, она никому не скажет. Просто будет верна памяти отца. Ему довелось защищать революцию на Южном Урале. А ей — здесь, в могилевских лесах. И не нужно красивых слов. Она, когда это потребовалось, поступает так, как в свое время поступил отец.
Поймала за рукав фотокорреспондента дивизионной газеты и попросила: на память. И обязательно, чтоб на фоне вагона-теплушки, а? Корреспондент оказался покладистым…
Трудно, ох, как трудно сдерживать натиск хорошо подготовленных и своевременно отмобилизованных гитлеровских полчищ! 24-я дивизия, как и другие, огрызалась, медленно отступала назад — в глубь России.
Работы, если таким словом можно назвать то, что делала Катя с подругами, хватало. Они порой пробирались туда, где бойцы никак не ожидали их встретить. А встретив, говорили ласково: «Сестреночка, молодчина, перевяжи-ка земляка, поранило его»… Видимо, никогда не забыть Екатерине рабочего паренька из Ярославля, Николая Козлова, умершего у нее на руках. Ей приказали пробиться к одной деревушке. Наши задержали там противника. Много раненых.
Санитарка на виду у противника подскочила к деревне в тот момент, когда на помощь отбивающейся роте подошла другая, и они вместе отогнали врага.
Екатерина, увлекаемая бойцами, побежала вперед, прижимная сумку двумя руками к груди. Ветер свистел в ушах, вокруг грохотало. На большом ржаном поле суетились зеленые фигурки немецких солдат. Они пятились к лесу, беспорядочно отстреливаясь. Повернули назад и танки, окрашенные в серый цвет, на брони которых четко выведены белые кресты. Черный дым стлался над землей, и Катя никак не могла понять, что горит, откуда дым?
Чтобы переждать огонь танков, легла в воронку от бомбы вместе с несколькими бойцами. Командир взвода удивленно присвистнул: