Эстет недоделанный. Мясом ему воняет? Бургеров захотелось? Будут ему бургеры! Самые лучшие, которые он когда-либо пробовал!
В бешенстве грохаю сковородой на плите, на ходу переворачивая подрумянившиеся котлеты. Кромсаю острым ножом листья салата и помидоры, представляя, что вместо несчастных овощей на разделочной доске шея Громова и губы Карины, и даже не морщусь — раньше не замечала в себе подобной кровожадности. Надо успокоиться, успокоиться… Наш шеф Иван Иваныч в кафе, прирожденный философ, говорит, что нельзя готовить в скверном настроении, иначе твоя негативная энергия передастся людям, которые будут твою стряпню есть. Смущает ли это меня? Черта с два! Если у приготовленных бургеров вырастут руки, и они придушат ими Громова и девку, выписывающую задницей восьмерки у него на коленях… что ж, так тому и быть, я это переживу!
Глава 12
Тори
Успокоиться. Успокоиться. Мне нужно успокоиться. Жар бы еще унять, а то вся горю. Температура, что ли, к вечеру поднялась? Не пойму. Хочется раздеться. К счастью, уединение кухни располагает к разоблачению — я скидываю с себя свитер и остаюсь в обтягивающем спортивном топе. Стираю тыльной стороной ладони пот со лба и, распахнув морозилку, секунд тридцать охлаждаю воздух вокруг. Немного успокоившись, клацаю кнопкой на навороченном чайнике с непонятными разноцветными индикаторами. В ящике, когда искала приправы для соуса, нашла ромашку — попью, нервы как раз успокою, чтобы ярость не вышла из берегов и не утопила кое-кого из соседней комнаты.
Пока все вокруг кипит, я мешаю в глубоком соуснике майонез, горчицу, мед и специи. Пробую пальцем на вкус — идеально. В меру терпко, в меру сладко. Очень горячо. Этот соус — тоже одно из откровений Иваныча. Не знаю никого, кто бы от него не улетал в гастрономическую стратосферу.
Полоснув ножом, я делю подогретые булочки на две части и щедро смазываю каждую соусом. Мажу им лист салата, сверху кладу помидоры, котлету и несколько ломтиков сыра. Готовлю быстро, даже несмотря на покалеченную в схватке с Быком руку, немного даже отвлекаюсь, так что внутренности почти перестают дрожать от негодования. Но стоит подумать о том, как мне сейчас с этим подносом опять выходить в зал и лицезреть Громова — накрывает с новой силой. Даже сильнее.
Чайник закипает и булькает так, что капли вырываются из-под крышки. Впрочем, выплеснуться через край грозит не только содержимое чайника. Я закидываю в чашку пакетик ромашки, полагая, что это, на самом деле, глупая затея. Заливаю его кипятком и, подхватив поднос с бургерами, с каменным лицом иду на выход из кухни.
В зале все также многолюдно и громыхает музыка, но вместо стробоскопов хотя бы зажгли нормальный свет, а Карина сгинула с коленей Громова. Она теперь демонстративно потягивает колу из трубочки в углу с подружками, которые дружно косятся в мою сторону, а хозяин дома о чем-то активно треплется с Платоновым у импровизированного диджейского пульта. Но заметив меня, Арсений резко останавливается, пронзает жадным взглядом — сначала глаза и рот, а потом стопорится на груди.
Черт, черт, черт… Я в ужасе понимаю, что свитер остался на кухне. Хотела же накинуть его, когда с бургерами закончу, чтобы он не провонялся гарью, а теперь что? Как говорила мама, а голову ты взять, Тори, не забыла?
Взгляд Громова меня не удивляет. Именно так и облизывали меня приматы мужского пола в школе, пока я не начала прятать свою тройку под бесформенными худи и толстовками. В голове проносится весь этот сумбурный хоровод мыслей, а Громов уже отталкивается от Платонова и движется прямо на меня.
— Бургеры в студии, — говорю громко, вздергивая подбородок. — Давай справку. Я ухожу.
— Не так быстро, Булочка, — скалит Арсений рот в обаятельной улыбке. — Продегустируем сначала с ребятами твою стряпню.
— Я должна была тебе бургеры, а не мишленовское блюдо, — огрызаюсь, зависая на том, как при разговоре двигается на шее его кадык. — Вкус — понятие субъективное.
Внезапно Громов протягивает руку и касается длинным аристократичным пальцем уголка моих губ. И пока я ошалело пялюсь на него, с трудом удерживая вмиг потяжелевший на десяток килограммов поднос в руке, он облизывает свою ладонь и насмешливо тянет:
— У тебя тут соус остался. Поразительная самоотверженность, Огнева. Зато теперь я точно знаю, что ты не задумала отравить меня ядом.
— Руки свои держи от меня подальше! — вылетает из моего рта.
Я пихаю поднос Громову, а стоит тому его подхватить, стремительно несусь на кухню. Отдышавшись, сдергиваю со спинки стула свитер и прижимаю к груди. Сердце внутри колотится бешено, щеки горят, все тело в странном напряжении. Глупость-то какая! Я же это все уже пережила раньше: оценивающие взгляды и нахрапистая наглость давным-давно меня не трогают. Что же сейчас тогда произошло? Почему от прикосновений Громова я вспыхнула, как фейерверк в честь Нового года?
Прячу тело под широким свитером и сразу же выдыхаю, будто он меня защитит. Тянусь к кружке с ромашкой — на успокоение даже не рассчитываю, хочу просто смочить пересохшее горло, прежде чем уберусь из этого дома подальше от всех. И успеваю сделать только маленький глоток, как вдруг музыка в зале стихает. Раздается звон стекла, а потом женский крик.
— Он задыхается!
Что? Я выбегаю из укрытия и в ужасе смотрю, как Руслан трясет Громова, который с покрасневшим лицом медленно оседает на диван.
— Блять! — рычит Платонов пораженно, пока вокруг все затихают. — Что за хуйня происходит? Кто-нибудь, звоните в скорую!
Меня охватывает горячая волна паники. Арсений выглядит ужасно — жадно хватает воздух ртом, его лицо стремительно сереет, только щеки горят алым, будто он долго был на морозе. Я подлетаю к нему, понятия не имея, что буду делать. Когда я профессионально занималась гимнастикой, мы проходили курсы первой помощи, но на деле я никогда никого не откачивала.
— Руслан, положи его на диван, — говорю и сама сажусь на край. Мой голос дрожит, и я боюсь, что меня никто не услышит, но Платонов, видимо, тоже пребывает в шоковом состоянии, потому как слушается сразу же. — Ноги надо приподнять. Голову давай набок.
Краем уха я слышу, как кто-то разговаривает со скорой. Это хорошо, но пока они приедут, может быть поздно. Ужасные, жуткие мысли! Думай, Тори, думай, думай… Что же это? Неведомая болезнь? Сердечный приступ? Аллергическая реакция?
— Где у него аптечка, знаешь? — обращаюсь к Руслану, пока тот безуспешно пытается привести друга в чувство.
— В спальне, наверное.
— Тащи все, что есть.
Руслан кивает, мчится в комнату, а я кричу застывшей толпе вокруг.
— Окна откройте, все, что можно. Настежь. И не толпитесь, если не знаете, как помочь — дуйте вниз. Есть кто-то, кто не пил и может сесть за руль?
— Я могу, — неуверенно произносит высокий парень из баскетбольной команды.
— Тогда заводи машину, — инструктирую я, едва не визжа от радости, когда Платонов возвращается с коробкой лекарств.
Народ, толкаясь, расходится, прохладный вечерний воздух проникает в помещение через окно. Становится легче дышать. Мне. Но не Арсению.
— У Арса мама врач, — вдруг говорит Платонов. — Я позвоню.
Поставив коробку на пол, он достает из кармана телефон и, потыкав в контакты, набирает номер. Громкая связь. Бесконечно длинные гудки. Мои пульсирующие виски отдают шумом в ушах, и я крепко жмурюсь, чтобы унять этот стук.
— Русланчик, — в трубке раздается обеспокоенный женский голос. — Что с Арсением?
Маму не обманешь. Видимо, Платонов не так часто ей звонит, раз она сразу догадалась, что случилось что-то на самом деле серьезное.
— Он задыхается, теть Тань. Мы ели, пили, и вдруг он начал задыхаться и… Я не знаю. Мы вызвали скорую, но…
— Что он ел? — перебивает мама Громова. — У него аллергия на мед.
— Меда не было. Был бургер. Помидоры, сыр…
Внутренне я умираю за один миг.
— Был мед, — говорю, едва ворочая языком. — В соусе.
Платонов пронзает меня темным ненавидящим взглядом.
— Что делать? — спрашиваю я, наклоняясь к трубке. — У нас коробка с лекарствами. Что искать?
— Антигистаминное.
— Чего? — Платонов непонимающе хлопает длинными ресницами.
— Супрастин, Лоратадин. Что-то от аллергии, — поясняет мама. — У него должны быть лекарства. Всегда.
— Нашел, — вопит Руслан, тыча мне в руку белую коробку. — Я принесу воду.
— Это не таблетки, — огрызаюсь я. — Шприцы есть?
— Что? — снова таращится на меня парень.
— Ампулы для внутримышечного введения, — говорю я, уже выворачивая содержимое аптечки на пол, с облегчением замечаю упаковку шприцов и вскрываю ее.
— Блять, блять, — повторяет Руслан без остановки. — Ты точно знаешь, что делаешь?
— Помолчи, пожалуйста, — мой голос дрожит, руки тоже, но я очень стараюсь успокоиться. — Его надо перевернуть на бок. И штаны спусти.
— Куда?
— Задница его мне нужна! — кричу я, от стресса совершенно позабыв, что мы продолжаем оставаться на громкой связи с матерью Арсения. — Давай же!
Глубоко вздохнув, я секунду смотрю на обнаженную ягодицу бессознательного Громова, а потом вонзаю в нее тонкую иглу шприца.
Глава 13
Тори
— Он в порядке? — Я подрываюсь на ноги и с трудом удерживаю себя на месте, когда мама Громова наконец выходит ко мне.
Мы с парнем, имени которого я так и не спросила, привезли Арсения в больницу, где она работает, как выяснилось, главврачом кардиологического отделения. Руслан остался разгонять вечеринку, безымянный парень быстро сбежал, сообщив, что ему нужно отдать машину брату, а я… я оказалась один на один с Громовым и его задницей, которая застыла у меня перед глазами. Боже, нет! Фу, не в том смысле. Просто я до сих в шоке от того, что смогла это сделать — поставить укол, который, по словам врачей, встретивших нас на входе в отделение реанимации и интенсивной терапии, возможно, спас ему жизнь. До этого я только бабушке колола лекарства. От силы раз десять. Ну и знала теорию. Попроси меня сейчас повторить, и я не…