— Да, он в порядке, — очень сдержанно отвечает его мама, и я громко выдыхаю, не следя за собой. И только страх отходит на второй план, как меня затапливает чувство вины.
— Я понятия не имела, простите меня, я… — выдаю на одном дыхании и сглатываю горечь во рту. — Мне ужасно стыдно, я не хотела…
— Я думаю, тебе следует сказать все это Арсению, а не мне. Он спрашивал о тебе.
— С-спрашивал?
Его мама смотрит на меня внимательно, изучающе, прямо в глаза. Уверена, у нее много вопросов. Хотя бы что ее сын делал с девчонкой, которая похожа на бродяжку в старом свитере, и почему та решила его убить. Но ее манеры явно не позволяют спросить об этом в лоб.
— Да. Утром его переведут в стационар. Сможешь навестить его. — Я киваю, пытаясь уложить в голове все, а Громова, прежде чем оставить меня, добавляет с циничной улыбкой: — Только, пожалуйста, обойдемся без меда. Арсений любит зеленые яблоки, их можно принести.
Уверена, мои щеки вспыхивают, и я даже не пытаюсь это скрыть. Я готова извиниться перед этой женщиной еще сотню раз. У меня ведь и мысли не было… Чертов Громов! Зачем он вообще потащил меня с собой? И кто в здравом уме хранит дома продукт, который может убить? А вдруг они подумают, что я специально?..
— Руслан выяснил, как мед появился в доме, — говорит мама Громова, будто отвечает на невысказанный мной вопрос. — Он был в подарочной продуктовой корзине, которую кто-то из ребят притащил на вечеринку. Оттуда достали алкоголь и фрукты на стол, а мед и сладости остались.
— Ох…
— Арсений предпочитает не распространяться об этом, — она особенно подчеркивает последнее слово.
— Конечно, — шепчу я, испытывая нечто вроде облегчения от того, что с меня подозрения в предумышленном убийстве сняты.
Но тугой ком, в который сжались мои внутренности, все равно не расслабляется. Внутренний голос нашептывает мне, чтобы я была спокойнее. Везде можно извлечь выгоду. Чем, мол, аллергия на мед не то самое слабое место, которое я искала, чтобы избавиться от Громова? Этим фактом ведь можно воспользоваться, чтобы надавить на него, шантажировать. Тем более, Арсений не жаждет, чтобы об этом узнали все, но… Вечное дурацкое но, которое подсовывает моя совесть! С ней попросту невозможно планировать никакую месть. Потому что, только я подумаю, как плохо все могло закончиться… От этой мысли меня даже тошнит.
К черту Громова.
К черту месть и шантаж.
К черту его слабости.
Вполне возможно, что после горчично-медового покушения на него Арсению и так надоест возиться со мной. По крайней мере, я очень надеюсь на это. Сбегаю по лестнице на первый этаж и собираюсь убраться подальше, когда в голове проясняется, и я четко осознаю, что стою посреди больничного коридора в домашней одежде без карты и наличных денег, а на телефоне сдохла батарея.
— Чертов Громов, — рычу я под нос, проклиная мажора, с появлением которого вся моя размеренная и спокойная жизнь пошла под откос. И откуда он взялся со своей аллергией на мед? У кого вообще бывает аллергия? На мед? Моя бабушка бы его засмеяла.
Взвесив все, я понимаю, что до утра точно не доберусь до общежития, да меня и при большом желании не пустят туда ночью — дверь после двенадцати закрывают, а сон у Лилии Петровны, нашей вахтерши, такой крепкий, что ее из пушки не разбудишь. Если я вообще живой до него дойду пешком, и меня никто не ограбит, не изнасилует и не убьет. Бр-р-р. Поэтому я устраиваюсь удобнее на скамейке в углу и не замечаю, как совершенно случайно прикрываю глаза.
Следующее, что я чувствую, когда моргаю, это боль в затекшей шее. Затем вижу силуэт передо мной.
— Эй, ты почему еще здесь?
Я тру лицо, сажусь, заправляю за уши волосы и разминаю шею, а следом начинаю шипеть, ощутив, как по левой ноге расползаются ужасно неприятные мурашки.
— Что…
— Ты должна была уехать домой.
Я пытаюсь соображать быстрее. Больница. Мама Громова. Бургеры с медом.
— Я решила дождаться утра, чтобы сразу…
Договорить мне не дают, а я не могу признаться, что тупо застряла здесь из-за ее сыночка, который вполне может теперь подать на меня в суд.
— Уже утро. Пойдем.
Прежде чем встать, я смотрю на настенные часы и понимаю, что прошло четыре часа. За окном светает. В больнице по-прежнему немноголюдно. А мама Громова все еще меня пугает. Я даже не спрашиваю, куда мы идем, пока не оказываемся в двухместной палате, на одной из коек в которой спит… боже мой, это ведь Громов!
— Я не…
— Подожди здесь. Дежурного врача я предупрежу, только, — она останавливается в дверях и строго хмурит брови, — лучше будет, если ты ляжешь на отдельной кровати. Не злоупотребляйте моей добротой.
Я даже ответить ей ничего не успеваю, а она уже исчезает из виду. Что может быть ужаснее, чем прикончить богатого дурака со связями? Разве что его мама попросит не заниматься с ним сексом, пока тот в больнице.
Полный провал.
Оглянувшись по сторонам, я нахожу дверь в уборную и прячусь там. Умываюсь, полощу рот, приглаживаю волосы — все бесполезно. Выходить не спешу. Я не хочу оставаться с Громовым в одной комнате три на три. Не могу я. Это слишком: душно, страшно, неприлично. А еще стыдно. Да, несмотря на то, какой он дурак, мне стыдно за то, что я натворила. Пусть и не специально — чувству вины это не объяснить. За непредумышленные убийства ведь тоже наказывают тюремным сроком.
Просидев в туалете на крышке унитаза еще какое-то время, я все-таки высовываю нос из-за двери и проверяю, спит ли Арсений. Зло обычно не дремлет. Медленно подхожу к кровати, пока каждый шаг дается с трудом. Я не хочу его видеть, смотреть на него, и все равно глаза так и примагничиваются к безмятежному лицу и голым плечам. Сейчас, когда Громов спит, он кажется таким… обычным? Нет высокомерия во взгляде, презрительной ухмылки, из его рта не лезут пошлые шуточки. Он спокоен, расслаблен и будто бы улыбается. Даже скулы не такие острые, как обычно.
Застыв прямо над ним, я против воли и всех доводов разума разглядываю его шею, кулон на ней, ключицы, подкачанную грудь, наполовину прикрытую больничной простыней. Я не могу не признать, что он чертовски хорош собой. Такой Громов, возможно, мне даже мог бы понравиться. Конечно, если бы на планете Земля не осталось других парней, но все же. Да, мог. Понравился бы. Может, даже…
Я вздрагиваю, потому что Арсений дергается и поворачивает голову в сторону. Затем еще раз. И еще. Его начинает откровенно трясти, а меня снова накрывает это чувство полной безысходности. Я теряюсь, хлопаю глазами. Понимаю, что нужно кричать, звать на помощь, но, как во сне, не могу произнести ни звука. В горле застревает ком. Сжав кулаки, чтобы унять дрожь, я набираю воздуха в легкие и оборачиваюсь к двери.
— По-мо-ги… — еще не разогнавшись до полной громкости, мой голос обрывается, потому что я ощущаю на ягодицах ладонь, которая толкает меня ближе к кровати. Все происходит слишком неожиданно, и я, не удержавшись на ногах, почти заваливаюсь на улыбающегося Громова. Сердце колотится навылет, дыхание сбивается, в нос бьет чужой запах. Его. — Ты!
Я возмущена до предела и застигнута врасплох. Одним коленом я упираюсь в пружинистый матрас, а двумя руками — в подушку по обе стороны от довольной морды. Между нашими лицами тают и без того жалкие сантиметры, пока мы смотрим друг на друга. Он — пошло задрав бровь, я — испуганно вытаращив глаза. Не помню, когда была так близка с кем-то. Чтобы тело к телу и глаза в глаза. Мы оказываемся настолько рядом, что я вижу, как его радужка отливает золотом, когда луч света пробивается в окно. И это завораживает. Даже слишком.
— Ты такой придурок! — мотнув головой, чтобы избавиться от наваждения, я пытаюсь оттолкнуться, но Громов не дает. Он, напротив, только сильнее сдавливает пальцы на моей талии, не позволяя мне сдвинуться. — Отпусти! Нельзя так шутить!
Он не отпускает. И улыбаться не перестает.
— Должен же я отомстить тебе за то, что ты меня чуть не убила.
Не смешно. Вообще не над чем ржать, но ему весело. Он и правда идиот. Или аллергическая реакция перетекла на мозг, гипоксия, все дела.
— Я совершу еще одно покушение, если ты не отпустишь меня! Прямо. Сейчас, — я бы и хотела, чтобы это прозвучало грозно, но больше похоже писк.
И это не действует.
— Незабываемый вечер ты нам устроила, Булочка, а? — тянет он насмешливо. — Я себе, конечно, не прогулку до больнички представлял, когда звал тебя в гости.
Ауч. Без сомнения я заслужила. Но можно было бы и промолчать сейчас, мысленно-то я себя и сама уже розгами исполосовала за идею податься в высокую кухню и смешать соус. Поел бы мажор Арсений чистого майонеза, ничего подобного бы не случилось.
— Я не знала, — пищу я. — У кого вообще бывает аллергия на мед?
Игнорируя вопрос, Громов совершенно наглым образом перемещает одну ладонь на мой затылок, другой цепляет край свитера и гладит полоску кожи над джинсами, пока я не дышу.
— Как твоя рука? — шепчет он, прижимая меня к себе, а я сильнее теряюсь. Какая рука? А, моя? Я и забыла про нее.
— Не отвалилась.
Арсений поглаживает мой локоть и тянет воздух, зарывшись носом в мои волосы. Простой звук. Обычный. Но внизу живота у меня начинает пылать.
— Я серьезно. Все хорошо. Твоя змеиная мазь помогла, и это совсем не значит, что я…
— Шшш… — шипит Громов мне на ухо. Я замираю и незаметно кусаю губу, чтобы сдержать стон. Не могу перестать думать о том, что не чистила зубы.
Боги, зачем я об этом думаю?
— Охуенно пахнешь, Булочка, — Громов выбивает из меня дух всего парой слов. Я забываю, как меня зовут, упускаю момент и не сразу замечаю, что касаюсь пальцами его голой каменной груди, которая так круто…
— Гхе-гхе, — доносится покашливание из-за спины, и я отскакиваю от Арсения на несколько метров в один прыжок, чтобы через секунду столкнуться со строгим взглядом его мамы.
Глава 14
Арсений
Лицо Огневой в тот момент, когда в палате появляется моя мама, — это, конечно, нечто. Если бы сфотографировал, фотка могла бы стать отличным материалом для мемов. Испуг, ужас, смущение и все еще восторг, который девчонка наконец-то испытала в моих объятиях. Дааа, сколько бы ни воротила нос с видом, будто я ей противен, когда мы остаемся одни — она плывет. Впрочем, я тоже, что уж скрывать. В физическом плане на самом примитивном уровне мы как-то неожиданно совпали.