— Угу, — отвечаю пространно, перехватывая вмиг насторожившийся взгляд Булочки.
— Сложно без тебя команде будет, конечно, — продолжает он. — … Артурович тебя очень хвалит. Говорит, что такого игрока студенческая лига у нас в стране давно не видела. Но я ему сразу сказал, чтобы не рассчитывал на следующий семестр — в Европе перед тобой такие перспективы открываются. И играть с топами будешь, и учиться в хорошем заграничном вузе.
Хочу сказать ему, чтобы помолчал, но вместо этого сам молчу. Впиваюсь взглядом в лицо Вики, которое сначала выражает недоумение, а потом, когда отец упоминает Европу, — потрясение.
Блять. Зла на него не хватает. Ну, не так я хотел сказать Булочке о своем скором отъезде. Точно не так.
Глава 41
Тори
Несмотря на то что я изо всех сил стараюсь не подавать вида, каким шоком стали для меня слова отца Арсения, подозреваю, что выходит не очень. Пока Евгений Александрович продолжает как ни в чем ни бывало рассуждать о баскетбольном будущем сына, я несколько раз ловлю на себе встревоженный взгляд Громова и один раз внимательный — его мамы, но лишь выдавливаю улыбку и отмалчиваюсь.
Семья у Арсения, конечно же, потрясающая, как и он сам — иначе и быть не могло. Но я не в состоянии думать ни о комплиментах его отца, ни о сдержанном поведении Татьяны Сергеевны, которая больше не упоминает про мед, ни о забавном младшем Громове — глядя на него я могу представить, каким был в детстве Арсений, до того как стал уже-почти-мировой-звездой.
Я расстроена. Жутко. Как будто мне дали огромную розовую сахарную вату, которую я обожала в детстве, и после первого же укуса забрали. Это несправедливо. Теперь я вспомнила его слова о Европе во время нашего свидания. Тогда я не восприняла их всерьез, для меня все это не более, чем фантазии, но… Зачем вселенная заставляла поверить, что у нас с Арсением что-то да может быть? Для чего все это было? Я раз за разом проматываю в голове: Европа, топы, заграничный вуз. И не хочу верить. Что, если мне это все послышалось? Придумала от нервов? Но нет же. Взгляд Арсения говорит сам за себе.
Это правда. Он уйдет. Ничего не будет.
В машине мы едем молча, каждый себе на уме. Арсений злится — я это чувствую даже по его манере вождения. Он раздражен: барабанит пальцами по рулю, клацает радиостанции, пока совсем не выключает проигрыватель, погружая нас в гнетущую тишину. Мне кажется, я слышу, как гулко бьется мое сердце. Я — развалина. Не могу собрать себя, чтобы выдавить и слово, но хотя бы не плачу — уже хорошо. Слез нет совсем, будто я получила то, чего ждала. Если очень ищешь подвох, то всегда его найдешь, так ведь?
— Отвезешь меня в общежитие? — я набираюсь смелости заговорить, лишь когда мы заезжаем на подземную парковку в доме Громова. Смешно, что я смелею от трусости, потому что не могу представить, как останусь сейчас с ним наедине.
— Нет, — твердо и бескомпромиссно заявляет Арсений и выходит из машины, чтобы забрать из багажника бумажный пакет с витаминами от его мамы. Там и для меня что-то есть, но я не запомнила, о чем она говорила из-за…
Я не двигаюсь с места, нервно перебираю пальцами и тру взмокшие ладони. Минуту, две. Может, Громов бросит меня здесь? Я потерплю, посижу.
— Выходи, — он распахивает дверь и кивает мне. Без злости и возмущения, будто это и правда просто просьба.
Ну и что делать, блин? Я даже не сбегу отсюда, потому что ворота открываются только со специального пульта.
Выхожу.
Мы молча поднимаемся на лифте наверх. Заходим в его квартиру, где, несмотря на открытые окна и прохладный воздух, все еще чувствуется терпкий жар прошлой ночи. Да у меня от одного вдоха сводит между ног. Это Громовская лихорадка какая-то? Потому что я вслед за ним превращаюсь в одержимое сексом животное. И даже на миг мне хочется поверить в то, что «мы» сработаем, но… Отношения с Громовым на расстоянии? Утопия. Чтобы он из-за меня остался в городе? Да я сама себя не прощу, его отец прав, у Арсения талант и яркое будущее. Нечего ему терять время со мной.
— Арсений, что мы здесь делаем? — произношу вроде бы громко, на деле же выходит приглушенный шепот, которому в противовес звучит грубоватый, но такой уверенный голос Громова. Он оживляет чертовых бабочек в животе, что должны были сдохнуть от отчаяния за полчаса дороги, но нет же — неубиваемые сволочи.
— Мы заказываем пиццу на вечер. Я развязался на эти выходные, но с понедельника в зал — нужно готовиться к игре. Посмотрим, может, кино какое. Правда, я не обещаю, что не полезу домогаться тебя еще в начале фильма и мы не просрем его, потому что займемся…
— Я серьезно, — перебиваю Громова, он тараторит так быстро, будто пытается меня убедить, что все хорошо, но…
— Я тоже.
Ну какой же он иногда… самец овцы!
— Почему ты ничего не сказал мне? — бросаю я с укором и сдаю себя с головой. Точно похожа на обиженную маленькую девочку, а не взрослую разумную женщину, какой хочу казаться. Ну и в топку все! — Почему не сказал о Европе?
Еще и губа дрожит.
— Потому что не думал, что это понадобится.
Арсений пожимает плечами, прячет руки в карманах, смотрит, но будто сквозь меня. Закрывается.
— Значит, ты полагал, что мы переспим, а затем разбежимся? — я невольно повышаю голос, но все еще пытаюсь держать себя в руках. Он все лгал. Он обо всем лгал, чтобы затащить меня в постель. Я ему никто. — Я без наездов, Громов. Просто хочу понять твою логику.
— Это пройденный этап, я бы не поперся в твой Мухосранск, если бы просто хотел с тобой переспать. Я не рыцарь в сияющих доспехах, который будет совершать подвиги, ты меня с кем-то спутала.
— Тогда что? Думал, мы будем трахаться… — он кривит губы, когда я выплевываю это полное гнева слово. — Сколько? Месяц? Три? — до следующего семестра, о котором говорил его отец всего три гребаных месяца, и от осознания этого факта я будто теряю способность дышать. Делаю вдох, но воздух не идет. Не могу. Давлюсь, кашляю, плачу… блин, я плачу. Стыдно, но я не могу остановить слезы, которые льются из глаз.
— Я улетаю через две недели. Будет пробная игра и заключение контракта, если обе стороны все устроит.
Две недели. Четырнадцать дней. Я, кажется, умираю от этого нового потрясения. У меня подгибаются колени, но я из последних сил стою и даже не всхлипываю, просто беззвучно плачу.
— За что ты так со мной? — конечно, я сдаюсь, иначе и быть не могло. Я слабая. Особенно рядом с ним. После всего.
— Я тоже тебя не планировал, если ты думаешь, что хуево тебе одной.
Каждое его слово — пуля в самое сердце. Потому что я знаю, он не врет. Потому что звучит безнадежно и устало. Только от этого мне не легче.
— Я так не смогу, — шепчу под нос и смотрю на ботинки, которые не сняла.
— Как так?
— Не знаю. Жить в моменте? Это ты хочешь предложить? Натрахаться за две недели вдоволь и спокойно разойтись на все четыре…
— Прекрати, тебе не идет.
— А что я говорю не так, Арсений? У тебя будущее, мне ничего такого не светит. Я не верю в отношения на расстоянии, тем более с таким, как ты! — снова взрываюсь, снова стреляю взглядом в него и вижу, как у Громова заостряются скулы.
— Таким, как я? — Он облизывает губы и качается с носков на пятки, так и не вытаскивая ладоней из карманов. Громов откровенно злится, но мне кажется, что сейчас все равно ничего даже близко не сравнится с моим гневом. — Хорошо, если тебе по хуй на все, что было, можешь проваливать.
Это все не по-настоящему.
Сюр.
Я сплю.
— Мне не по хуй.
Но я все равно разворачиваюсь, вытираю слезы и делаю шаг к двери, когда грудную клетку сдавливают в стальных тисках. Это руки Громова перекрывают мне кислород, это его тело впечатывается в меня, как чертов wrecking ball, на котором в клипе катается Майли Сайрус — просто не знаю, как называется это гребаное ядро по-русски. Арсений зарывается носом в мои волосы, громко вдыхает и, ослабив хватку, невыносимо тяжело выдыхает вместе со мной.
— Не уходи. Я не это имел ввиду.
Глава 42
Арсений
Если честно, я и сам не знаю, что имел ввиду. Ляпнул на нервах, не подумав. Но стоило представить, что Булочка вот сейчас, в эту самую минуту, развернется и уйдет, оставив меня наедине с моими блядскими мыслями — становится тошно. Сердце давит. Горло перехватывает. И какая-то ядовитая тяжесть оседает в желудке, мешая телу нормально функционировать.
Я не хочу, чтобы Огнева уходила. Никогда, кажется. Но эту мысль я заталкиваю глубоко-глубоко, потому что пока не готов с ней разбираться. Важно то, что я не хочу, чтобы она уходила сейчас. Чтобы спала от меня отдельно. Чтобы, черт возьми, виделась с культуристом или любым другим членистоногим. Хочу, чтобы была рядом. Смеялась под боком, дышала мне в затылок, дерзила, злилась, бесила даже. Только чтобы была. Не знаю, как я жил без нее раньше, но знаю, что теперь без нее не могу. Никому в том не признаюсь, но вот сейчас, когда она отвернулась от меня и сделала шаг к двери, мне вдруг стало очень и очень страшно.
— Не отпущу тебя, Вик, — шепчу ей в волосы, недоумевая, как я просрал момент, когда все пошло через жопу. Сказал бы кто, как исправить — исправил бы. А я только знаю, что хочу вот так, как сейчас, держать Булочку в объятиях, зарывшись носом в ее сладкую макушку, и не думать ни о чем другом.
— Арсений, — сопит она. — Дай мне уйти.
Уйти? Нет. Ни за что.
Я разворачиваю ее к себе лицом, фиксирую ладонями голову и нагло похищаю с дрожащих губ готовый сорваться протест.
— Молчи, ладно? — почти умоляю я, покрывая легкими поцелуями ее губы, щеки, подбородок. — Сейчас просто молчи.
Наши губы сталкиваются в тот момент, когда я начинаю стаскивать с Огневой пуховик и без прелюдии лезть под водолазку. Там кожа — теплая, мягкая, нежная — которую я до одури хочу попробовать на вкус и заклеймить. Потому что Вика — моя.
— Так нельзя… — шепчет она, жадно хватая воздух.