— Дим, мне нужно идти, я опаздываю, — знаю, что тараторю и спешу, действую импульсивно, но ничего не могу поделать с собой. Такая я. Громов тоже далек от моего идеала, но я люблю его всем сердцем и, кажется, не готова его отпустить. Не сейчас, когда есть возможность насытиться им, как следует.
— Конечно, — соглашается Воронцов. Боже, он ведь слишком хороший. Ау! Если вселенная слышит меня, надеюсь, она пошлет ему замечательную девушку, которая оценит его по достоинству. Я не могу. Мне нужен похотливый Громов с грязным языком и собственническими замашками, черт бы его побрал!
Я не помню, как добегаю до расписания: сердце стучит, как ненормальное, ничего не вижу перед собой, потому что без конца ищу русую макушку Громова, которую точно замечу даже издалека — он на две головы выше любого студента. Постоянно спотыкаюсь, врезаюсь в кого-то, не слышу, что рычат мне вслед, потому что в ушах стоит гул, как при взлете самолета. От расписания я бегу уже к кабинету, но Арсения среди его одногруппников не нахожу, хотя их занятия по компьютерной графике вот-вот начнутся.
— Его здесь нет, — раздается над ухом, и я вздрагиваю, испугавшись. Платонов. Опять. Недовольный, но почему-то со мной разговаривает. Я не замечала, что у него проколоты уши, и зачем сейчас думаю об этом?
— Вижу.
Он со злостью рычит что-то про детей малых, а затем смотрит на меня в упор.
— Я видел его в спортзале полчаса назад, — до меня очень медленно доходит смысл слов. Руслан мне помогает? — Тебе лучше поспешить.
Платонов разворачивает меня за плечи и подталкивает к лестнице. Я, все еще ничего не понимая, начинаю идти — шаг, второй, пока не срываюсь на бег, а в результате прыгаю через две ступеньки и едва не сношу с ног нашего ректора, но даже не извиняюсь перед ним. Не до этого. Все потом.
Второй, первый этаж, еще ниже. Поворот.
Я распахиваю дверь, как раз когда Громов — в баскетбольной форме и весь взмокший — забрасывает мяч прямым попаданием в кольцо с трехочковой линии и вытирает пот со лба. Он берет с пола еще один, возвращается на позицию, чуть приседает, выставляет руки и…
— Арсений! — казалось бы, кричу я, на деле же у меня получается какой-то жалкий шепот.
Но он промазывает, потому что уже в следующую секунду оборачивается ко мне и впивается в меня взглядом.
Глава 44
Арсений
Как же все бесит, сука. Этот день, этот зал, даже этот мяч, который обычно лежит в руке, как родной, а сегодня меня не слушается. И Огнева… Огнева бесит особенно. До такой степени, что я то хочу набрать ее цифры и мозг вытрахать, как она мне регулярно делала, то просто поехать к ней, зажать у стены и уже нормально оттрахать до потери пульса. Дерзкую и брыкающуюся. Чтобы больше не смела никогда выкидывать подобное. Стерва дикая.
Вот на хуя ей время? Не знает, что ли, что все мы лишь песчинки в космосе? Сегодня есть, а завтра нас нет. Чего ждать? Бери от жизни все, что можешь и пока можешь. А эта бабская херня про время только для лузеров типа ее дружка Вени прокатит. Или для тупого культуриста, который, судя по всему, импотент, раз, имея доступ к Булочке, не поимел ее. Но я же не лузер! По крайней мере, не был им, пока с ней связался.
Кипя в собственном котле эмоций, я беру мяч в руки, набиваю пару раз, принимаю стойку для броска. Прицеливаюсь и… мажу. Сука, вот чего Огнева добивается? Неужели реально хочет все между нами прекратить после того, что было? И почему, блять, меня вообще это волнует? Ни одна девка до нее мной так не вертела. И этой позволять забираться под корку нельзя было, я же давно понял. Почему тогда позволил?
Подбираю мяч и с маниакальным упорством возвращаюсь на линию штрафной. Монотонно стучу об пол. Фокус на корзине. Мяч — мое продолжение. Бросок и… снова мимо. Да что со мной не так?
Рус все-таки прав. Я ебнулся. Или это Огнева меня ебнула. Головой прямо об пол в отместку за всех телочек, которых я когда-то поимел и бортанул. Карма настигла, но, чтобы я сразу не просек и вовремя не соскочил, замаскировалась под сладко пахнущую девственную Булочку с аппетитной задницей и идеально ложащейся в мою ладонь грудью, а потом как долбанула! До искр в глазах. И до изматывающего колюще-режущего ощущения за ребрами, будто там котят топят. Как от этого избавиться, не пойму? Заебало.
Снова беру мяч. Взвешиваю его в руке, будто вспоминая габариты, текстуру, вес… Да все как обычно. Какого хера тогда кажется, что все сломалось? Я сломался. Выдыхаю и, не глядя, швыряю мяч в корзину. Артурович бы меня за такое на скамейку запасных отправил. И по хуй. Зато попал. Впервые за сегодня. Так, может, в этом все дело? Нужно как в омут, не глядя? Просто забить и все снова придет в норму?
Блять, в кого я превратился, если даже до хрена базаривший Рус смирился с тем, что у меня настроение «отпизженного Ромео», и больше не подкалывает. А это очень тревожный звоночек. Очень. Значит, дело — дрянь.
Ну вот и какого я депрессую? Знал же, с самого начала знал, что уеду. Если все будет хорошо, а так и будет, вернусь только, чтобы отметить Новый год и собрать чемоданы. Я ведь мечтал о Европе. Всегда. С детства, бля! Почему, сука, теперь, когда она так близко, я начал хуйней страдать? Подумаешь, девка ушла после секса, не попрощавшись! Подумаешь… но я знаю, что мне было бы плевать, если бы этой девкой была любая другая, только не Огнева. То, что эта конкретная Булка меня накормила сладким и слиняла, триггерит. Задевает какие-то струны в душе, которые я даже не думал, что существуют.
Блять, как же тошно.
Обычно плохое настроение я лечу тренировками. Потею в зале, до одури набиваю мяч, насилую кольцо, а вечером качественный секс — и все идеально. Обычно, бля! Сейчас я уже не только кольцо, но и себя всего изнасиловал, а за ребрами рвет так, будто я часами у окна сидел, выглядывая любимую. Пиздострадалец хренов. Но, если честно, во что еще сублимировать, я уже и не знаю.
Сцепив зубы, я остервенело веду мяч и со всей дури мочу кольцо. Не трехочковый, но проход засчитан. Отец бы заценил. И Артурович тоже. Вытираю тыльной стороной ладони пот со лба и, хотя ноги меня уже едва держат, встаю на линию. Игра завтра. На хуй надо гнать слабость после болезни. И Огневу тоже надо гнать. Если не на хуй, то хотя бы из головы. Иначе я просру финал, а мне этого в спортивном резюме точно не надо.
Так отбить. В стойку. Бросок. И мяч мягко влетает в корзину. Были бы рядом лошадки из группы поддержки, уже зашлись бы в оргазме, скандируя про «Грома». Но я один. Поэтому просто беру новый мяч и снова набиваю. В стойку, и я, как никогда, готов, но… бросок выходит смазанным, потому что за спиной я слышу мягкое и будто испуганное «Арсений».
Это галлюцинация, наверное. За эти сутки мое подсознание столько раз подсовывало мне воспоминания об Огневой, что я уже перестал реагировать. Почти. Но когда оборачиваюсь, ловлю в поле зрения знакомую фигуру в мешковатом шмотье. И просто охреневаю оттого, какой судорожной частотой откликается сердце. Оттого, как эмоции колючей проволокой продирают грудь, живот, горло.
Пришла, значит. Для чего? Чтобы сказать мне отвязаться? Или чтобы остаться?
— Че забыла тут, Огнева? — выдаю я нахально, пока внутри все пылает, жжет и сгорает. — Время тебе нужно было вроде. Тут его нет. Тут только я, а я, извини, терпеть не могу жить по расписанию.
— Уже не нужно, — лепечет она, обхватывая себя руками, будто защищаясь от моих слов. — Время не нужно.
Какого хрена она такая, а? Красивая. Дерзкая. Трогательная. Какого хрена?
— А чего так?
С минуту молча сверлим друг друга взглядом. Резонируем, фоним, отражаем боль и обиду друг друга. А потом она внезапно морщится и начинает рыдать, дурочка. Летит ко мне со всех ног, повисает на шее так, что я от подобной непривычной ее эмоциональности даже теряюсь и подвисаю.
— Ну и чего ты плачешь?
Стоит вдохнуть ее запах, обида в груди чудесным образом рассасывается, а мой голос звучит… почти нежно? Бля. Не могу на нее злиться. Тупо не могу, хотя взращивал в себе ярость два дня. А стоило ей появиться, хлопнуть ресницами, еще и заплакать, как меня размазало.
— Девочки плачут, — всхлипывает она. — Это у вас… у тебя эмоциональный диапазон со спичечную головку.
— Много ты знаешь, Булочка.
Мой эмоциональный диапазон точно из-за нее разросся далеко за пределы коробки со спичками. Так разросся, что я сам с ним не могу совладать. Вот и сейчас, совершенно не контролируя себя, с силой притягиваю ее к себе, прижимаю голову к груди, по привычке тычусь носом в сладкую макушку и тяну запах. Дышу ей, как одержимый. Охуенно, блять. Охуенно.
— Я думала, Арсений, — стучит зубами Булочка, заливая слезами мою и без того влажную баскетбольную майку. — Просила время. А потом поняла, что сама же его и теряю. Две недели? Ладно. Давай. Я их возьму.
— Что ты брать собралась, а, Вик? — уточняю сдавленно, потому что в грудной клетке очередной тектонический сдвиг — все распухло и говорить мешает.
— Все, что ты мне дашь. Все, что готов отдать.
— Ты и так уже все у меня забрала, не поняла еще, что ли? — говорю слишком искренне, чтобы это было неправдой.
Она снова всхлипывает. Трет ладонями лицо, гладит пальцами мой затылок, как всегда это делает, а у меня в буквальном смысле встает.
— Ладно, Булочка. Давай плакать прекращай, — прошу я, чуть отстраняясь.
— Не м-могу.
Я целую ее нагло и напористо. С языком и зубами. Чтобы прекратить ее истерику. Чтобы унять собственный зуд.
— Можешь, конечно, — заявляю авторитетно, чувствуя, как меня отпускает. Она здесь — и хорошо. Все остальное будто бы уже и не важно. — Давай ты в моей компании плакать будешь только от пережитых оргазмов.
— Арсений, — шикает она с нервным смешком и оглядывается по сторонам. Забавная. Мы в университетском спортзале совершенно одни. Артурович сегодня выходной. Пар по физре нет. Все для нас одних.
— Я твой Арсений, Булочка, — выдаю надменно, выгибая бровь. — В душ со мной пойдешь? В мужской раздевалке он просторный.