Головы снова повернулись, как винтики.
— Но, паразитка! — крикнул возница, хлобыстнул лошадь кнутом и стал выезжать на дорогу.
Бочка подрагивала, роняя воду.
— Чего ты с ними няньчишься? — спросил возница. — Брось их к лешему, айда со мной, к Ною.
— К какому Ною? К праотцу?
— Ты что. Ноя не знаешь?
— Не знаю.
— Пустой человек. Ноя не знает, — махнул рукой возница и отъехал.
Генерал Сиверс остался на берегу. Что поделаешь? Придется вытаскивать этих огольцов. Смерть не хочется лезть в воду. Может, словами их приманить?
— Эй ты, в красной кофточке! Как тебя зовут?
— Сережа, — ответил маленький.
— Ты что же, один сюда пришел?
— Не, я с Сережей.
— Ничего не понимаю! Кто из вас Сережа? Ты или он?
— Я Сережа. И он Сережа.
— Так вот. Сережа с Сережей, сейчас же вон из воды, а то силой вытащу.
— А я тебя застрелю, — сказал Сережа поменьше.
— Ну вот, и сразу застрелишь, — грустно сказал генерал Сиверс. — Это же превышение предела необходимой обороны.
— Какой обороны?
— Не слушай, это я так, для моциона языка. Да ты, наверно, из ружья и стрелять-то не умеешь.
— Фиг, врешь, умею.
— И со звуком?
— Пу! — крикнул Сережа.
— Ну, это что за звук. Скучно мне даже слушать тебя, братец ты мой.
— А ты с большим звуком стрелять умеешь? — заинтересовался Сережа.
— И с каким еще! Слышал, недавно ударило? Это мой был звук. Я умею стрелять из самой большой пушки, какая есть.
— Ты что же, солдат?
— Нет, генерал.
— Врешь. Генерал — он большой такой, золотой, красный, а ты серый.
Сиверс вздохнул и согласился:
— Я серый.
Тут неожиданно раскрыл рот Сережа побольше и спросил басом:
— А из пакеты ты умеешь?
— Это он говорит «пакета» вместо «ракета». Смешно? — сказал Сережа поменьше.
— Не смешно, — строго ответил Сиверс. — И вообще, довольно демагогии. Живо из воды, поняли?
— Все равно я тебя не боюсь, — храбро заявил Сережа-маленький.
— Господи, согрешишь тут с вами.
Генерал Сиверс разулся и полез в воду. Было мелко, до колен, брюки он подвернул и почти не замочил. Мальчики довольно послушно дали ему руки и вышли на берег. С обоих обильно текла вода. Сиверс снял с них одежонку и неумело, по-мужски, выжал. Как их вести, голыми, что ли? Он подумал и надел на мальчиков трусы, а майку и кофточку дал им в руки — нести. Какие разные ребята! Сережа побольше — крепенький, укладистый, как туго набитый тючок. Сережа-маленький — розовый, голубоглазый, похожий на новенькую перламутровую пуговицу.
— А ружье? — спросил маленький.
Сиверс надел ему ружье на прохладное молочное плечико.
— За мной, орлы!
Мальчики доверчиво подали ему маленькие холодные руки.
— Фу, до чего перекупались! Пошли домой. Где вы живете?
— На белом свете, — ответил Сережа-маленький.
— Остроумно, но неопределенно. Покажи пальцем, где ты живешь.
— Там, — махнул Сережа маленький по горизонту. — Где кустья.
«Кустьев» нигде не было видно. Генерал Сиверс подумал, вздохнул и двинулся по дорожке направо. Маленькие холодные руки лежали у него в руках, как влажные камешки.
— Знаешь, — говорил Сережа поменьше, — я тоже умею из ракеты. Я все умею. Когда буду большой, я всех постреляю.
— Ну уж и всех. Это ты брось.
— Вот увидишь, постреляю.
— Остается надеяться, что я до этого не доживу. Слушай, ты, будущий мировой убийца, как твоя фамилия?
Сережа подумал, огорчился и сказал:
— Забыл.
— Зайцев его фамилие, — вдруг сказал Сережа побольше. — А мое — Иванов.
— Ай да Сережа, — похвалил его Сиверс. — Умница!
— А он совсем не умный, — ревниво сказал маленький. — Он букву «рэ» не говорит. Знаешь, как он говорит? «Волона кличит кал!» Смешно?
— Я уже тебе сказал: не смешно. Не следует смеяться над недостатками своих ближних.
Внезапно Сережа-маленький остановился и протянул Сиверсу свою мокрую кофточку.
— Ты чего?
— Не могу больше нести кофту. Она тяжелая.
— Что же с тобой делать, братец? Давай понесу.
Навстречу шел офицер.
— Сережа, это не твой папа?
— Дай посмотрю. Нет, не мой.
— Послушайте, майор, — крикнул Сиверс, — вы не знаете, чьи это дети?
Майор остановился, несколько задетый бесцеремонностью обращения, и равнодушно оглядел ребят.
— Этого не знаю, а тот, поменьше, как будто полковника Нечаева внук, начальника штаба. А откуда вы их взяли?
— В воде нашел.
Майор засмеялся:
— Ведите скорей домой, их, верно, ищут.
— А где он живет, наш Нечаев?
— Вон там, в домах начсостава.
Сиверс поблагодарил и повел мальчиков в указанном направлении.
— У меня нет папы, только мама, — рассказывал Сережа-маленький. — У меня был папа, даже два, а теперь ни одного не осталось.
— А мама здесь?
— Не, уехала в Москву. На самолете.
— Ты что же, с дедушкой живешь?
— Больше с бабушкой. Бабушка мне эту кофту пошила, которую ты несешь.
Мокрая кофта прохладно висела на согнутом пальце генерала.
— Тебе не холодно? — спросил он.
— Не, тепло. Ведь мы идем на юг.
— Откуда ты знаешь?
— Я все знаю. Есть юг и север. На юге жарко, на севере холодно. А еще есть восток и запад, там средне, не жарко, не холодно, просто тепло.
— Да ты, брат, образованный!
— Я все знаю. Вот мама у меня глупая. Не очень, а так, немножко глупая. Я ей говорю, а она не слушает. Я спрашиваю: «А машины кверх ногами ходят?» А она говорит: «Ходят». А сама плачет. Смешно?
— Я уже говорил: не смешно.
Сережа примолк, а потом сказал:
— У меня жена и пять детей. Я их не бросил.
Вокруг дома начсостава, как грибы на опушке, разрослись деревянные бараки, покосившиеся, сумрачные, с антеннами на крышах. Из одного барака выбежала женщина лет тридцати, растрепанная, в пестрой юбке. Она метнулась к ним, как птица, упала в пыль и крепко обхватила Сережу побольше:
— Сереженька, куколка моя, ягодка ненаглядная, нашелся, родной.
Она плакала, резко мотая сухими мятыми волосами.
— Вы за ним лучше смотрите, — сказал Сиверс.
— Ой, гражданин хороший, вас-то я и не заметила! Это вы их привели? Где ж вы их разыскали?
— В реке.
Женщина побледнела и встала, отряхивая юбку.
— В реке? Надо же! Это все Зайцев, его так к воде и тянет! Говорила я тебе, — накинулась она на своего Сережу, — не ходи с этим бандитом! Он тебя хорошему не научит. Это есть бандит.
«Бандит» скромно стоял, глядя на свои маленькие ноги.
— В реке! Это подумать! Другой раз насовсем утонут! Нет, я его под замок, запру начисто, пусть дома посидит, уголовник! А вас-то чем благодарить? Разве что пол-литра есть... Интересуетесь?
— Непьющий.
— А зовут-то вас как, вы меня простите?
— Александр Евгеньевич.
— Век буду вас помнить, Александр Евгеньевич! А может, зайдете? Не водочки, так чайку? Не прибрано только у нас, вы уж извините...
— Нет, спасибо. Мне еще надо этого вот архаровца довести. Где он живет?
— А вот, аккурат где агитпункт. Лучше давайте я вас провожу.
— Не беспокойтесь.
— Какое беспокойство? Вы их из воды... Да я век должна...
— Вот мой дом, — сказал Сережа-маленький.
Сережа побольше шел, крепко вцепившись в руку матери. Лицо у него было напряженное и гневное.
Они вошли во двор, где агитпункт. Навстречу им что-то яркое, топая, бежало по асфальту. Это была толстая женщина в пестром, большими цветами, халате. Она бежала, переваливаясь на очень высоких каблуках, и крупная грудь моталась туда-сюда.
— Вы еще за это ответите, Иванова! — крикнула она. — Я этой дружбы никогда не одобряла, и вот доплясались! Давайте мальчика! — Она резко дернула к себе Сережу-маленького и строго спросила: — Где его кофта?
— Вот, — сказал Сиверс.
— А почему мокрая? Безобразие! Я вашего сына теперь на порог не пущу, больше того, во двор не пущу! Это квинтэссенция хулиганства! Я обращусь в милицию!
Она повернулась и пошла прочь, таща за руку Сережу-маленького и размахивая мокрой кофтой. Коричневая дверь подъезда захлопнулась за ней с пушечным звуком. Сережа-большой заплакал.
— Не плачь, моя ягодка, не дам я тебя в обиду.
— Ну, ладно, — сказал Сиверс, — я пойду.
— А к нам? Чайку?
— В другой раз, спасибо.
Сиверс пожал ей руку и пошел в сторону своей гостиницы.
— Хороший человек, — вздохнула женщина.
— Он из пакеты умеет, — сказал Сережа.
— Пакета, пакета. Горе ты мое, а не пакета.
10
На пятницу испытаний не было назначено, и Скворцов с удовольствием проспал лишних два часа. Он, когда удавалось, любил поспать, особенно проснуться и опять заснуть, зная, что торопиться некуда. Он даже просил товарищей, чтобы его будили и говорили: «Вставать еще рано». Черт его знает, что ему в этом нравилось. Должно быть, ощущение неисчерпанного счастья.
Сегодня его никто не будил. Он проснулся сам, оделся, умылся (вода была) и вышел в вестибюль. Дверь в дежурку стояла приоткрытая; там разговаривали две женщины.
— Не живет гриб, — говорила одна. — Сморщился, весь повял. Воздух, что ли, для него плохой? Нет, плохо здесь все-таки для русского человека.
— Чего хорошего.
— Ну, пойду. Спасибо на ласке. Гриба попила...
— Заходи еще когда, попьешь.
— Зайду когда. А тебя, я гляжу, все разносит.
— Чисто нервное. От нервов полнею.
Скворцов засмеялся, распахнул дверь, повесил ключ и сказал:
— Здравствуйте, девушки. Все щебечете?
«Девушкам» было лет по пятьдесят, но они смутились и захихикали.
— Товарищ майор? — сказала толстая заведующая. — А я-то смотрю, не захворали ли? Десятый час, а ключ в двери.
— Спал и видел вас во сне, Марья Евстафьевна.
— Все небось выдумываете.
— Честное слово. Люблю роскошных женщин.
Заведующая покраснела до самых плеч и прикрыла рукой вырез сарафана.