Как это вышло, что она сделалась почтальоном?
Когда Нюра кончила семилетку, мама хотела, чтобы она училась дальше. Но Нюра не могла так: мама хоть она и веселая всегда, а только и усталая. Придет с фабрики, так даже есть не хочет: «Нюрка, стели, лягу!» И даже не разговаривает. Нюра решила работать. И Усач ее устроил на почту.
Она не пожалела об этом ни разу за все три года. В этой работе было что-то значительное — «исполнение служебных обязанностей»!
Подумать только: в Краснополье шли конверты со всех концов Союза, и даже со всего мира! Маленький бумажный пакетик с условным знаком — маркой. И там, внутри, чья-то радость. Или горе. Нюре нравилось угадывать: что там, в этом большом красивом конверте с заграничной маркой? О чем может писать детскими каракулями мальчик (или девочка) на адрес местной учительницы, известной всему городу? Что хотел сказать написавший на открытке, которую Нюра отнесла красивой даме, живущей у самого выезда из города, только четыре слова: «Не забывайте минувшую осень!» И без подписи. Но дама сразу поняла, от кого эта открытка, и засмеялась, пробежав ее глазами. Засмеялась немного грустно…
Вот во тьме белеют три березки. Они как будто светятся. Днем Нюра их не замечает. Сейчас они радуют ее: значит, она уже выходит к Егоровой Пустоши.
Никакой пустоши тут, конечно, нет. Может быть, сто лет назад была какая-то пустошь. А теперь тут настроено дач — целый поселок. Но жизнь его — только летом. А сейчас дачи стоят заколоченные, и ветер швыряет сорвавшуюся с крюка ставню.
Сейчас Нюра спустится к ручью и вымоет сапоги. Пусть уж там дальше опять грязь, но все равно она их вымоет. Это вторая половина пути, она, значит, и легче! И потом Нюра считает дорогу только до первой совхозной постройки. А что дальше, до конторы, — это уже не в счет. Это, значит, уже дошла.
Ну вот, теперь на пригорок. Ноги разъезжаются. Нет, обязательно надо вымыть сапоги в ручье: на каждом — пуд грязи!
А спуститься — тут же ложбинка и ручей, через который переброшено две досочки. Это самый короткий путь на совхоз.
Конечно, по шоссе шагать было бы приятнее, легче. И машину скорее встретишь — все же ездят по шоссе. Но зато здесь — короче. И это главное. В такую непогоду.
Нюра уже спускается. Ну просто как на лыжах. Пудовые сапоги тянут сами вниз.
Вот и ложбинка. Но обычного тоненько звенящего голоса ручья не слышно. Снизу доносится мерный шум.
В предчувствии недоброго Нюра спускается в ложбинку, делает несколько шагов по мокрому песку… И останавливается, озираясь вокруг: у нее такое ощущение, словно она сбилась с дороги. Сбиться с дороги, измеренной тобой сотни раз туда и обратно? Смешно!
5
На всем пространстве между двумя холмами бурлит темная, с гребешками белой пены вода… Она выходит из темноты и стремится в темноту. Но здесь отчетливо видны ее мелкие, торопливые струи, ее белые гребешочки, распадающиеся и снова возникающие.
Ясно. После такого ливня ручей превращается в речку. Ей следовало это предвидеть. И отказаться идти.
Нюра садится на камень у воды. На него всегда садятся женщины, которые полощут в ручье белье.
Она садится и сразу начинает плакать. Она плачет злыми и бессильными слезами. Плачет оттого, что зря протопала половину дороги, оттого, что злые люди погнали ее, девчонку, одну ночью невесть зачем. От обиды, от беспомощности.
Ей кажется, что она очень давно сидит здесь на камне и плачет. И вдруг она спохватывается, что та женщина так и не успеет к шестичасовому поезду. Сейчас ее судьба и, может быть, ее ребенка в руках Нюры, в этом маленьком клочке бумаги.
Почему это ей, именно ей, Нюре, выпало идти с этим клочком бумаги? Это ее работа. Она привыкла к тому, что в ее руках судьбы людей. Почему же она возмущается тем, что послали именно ее? Телеграфист сидит у аппарата, дядя Миша несет ночное дежурство. Каждый при своем деле. И она тоже.
Нюра решается. Кто сказал, что ручей превратился в речку? Он разлился широко, но не может быть глубоким. Она находит плоский камешек и бросает его на середину ручья. Судя по звуку, неглубоко. И не может быть глубоко, успокаивает она себя. Она ломает ветку, очищает ее от листьев, обламывает верхушку, делает маленький крепкий посошок. И входит в воду, посошком пробуя глубину. Шаг, два, три… Хотела сапоги помыть — теперь помоются сами. Вода почти целиком покрывает голенища.
Нюра возвращается и решительно стаскивает сапоги, снимает чулки, всовывает их внутрь и берет сапоги под мышку.
Теперь переходить надо быстро, моментом! Вода холодна, словно сейчас не лето, а по крайней мере сентябрь… В первый миг она обжигает. Потом схватывает, словно ступил в кипяток. Потом все тело начинает покалывать и в зубах отдается — такой холод подступает, разливается все шире… Вода выше колена! Чуть не по пояс! Нюра никак не ожидала этого.
Она выходит на песчаный берег. Непонятно, почему здесь так светло. Видны чьи-то большие следы на мокром песке. Совсем недавно кто-то прошел здесь… Нюре некогда думать об этом. Она отжимает юбку, снимает с шеи шерстяной платок и растирает ноги. Хорошо, что у нее остались сухими чулки и сапоги.
Она бегает по песку, согреваясь.
И сейчас только соображает, что взошла луна. В ее свете на песке ясно видны следы сапог. И еще следы велосипеда… Кто-то переходил здесь ручей совсем недавно, потому что следы еще не налились водой.
Нюре становится веселей от мысли, что где-то близко кто-то движется этой же дорогой. Но тут же она соображает, что велосипедист, вероятно, уже далеко впереди.
Откуда он направляется? Где его застала непогода? Не мог же он в такую грязь, в такой ливень выехать из города? Вернее всего, он из поселка поблизости.
Да какая ей разница? Все равно ей не догнать его! Если бы она с ним встретилась, она могла бы передать с этим человеком телеграмму. Наверняка он тоже направляется в совхоз.
Впрочем, нет. Она никому не дала бы телеграмму. Это ее служба. Она не доверила бы никому этот маленький клочок бумаги, из-за которого она уже столько натерпелась.
Нюра согревается от быстрого шага. Все-таки телеграфист молодец, что дал ей «подкожную» куртку, — в синем пыльнике она промокла бы до нитки.
Теперь Нюра идет по твердому грунту, и ей приятно чувствовать под ногами упругую почву взгорка. Но вот опять спуск, и в низине густая грязь налипает на сапоги, держит, засасывает, словно трясина.
Луна светит вовсю. Виден напротив покатый склон. Ох, хоть бы скорее туда, наверх! Она делает усилие, взмахивает руками и падает лицом в грязь.
Хороша, наверно! Нюра вытирает лицо, это плохо ей удается, платок уже грязный, а больше ничего сухого у нее нет.
И вдруг она слышит смех. Обыкновенный человеческий смех. Смеется мужчина, и, несомненно, над ней.
Нюра вытирает глаза. Конечно, она выглядит смешно. Но, надо сказать, и он ей под пару!
На склоне сидит тракторист Федя Гусаков из совхоза «Богатырь». Рядом с ним лежит его велосипед. Обычно франтоватый, Федя сейчас не чище трубочиста. И все же Нюра раздосадована. Меньше всего хотела бы она ему показаться в таком виде. Вот если бы на ней было ее новое синее платье и те белые туфельки, на которые намекал сторож дядя Миша, — вот тогда бы можно и встретиться!..
Да он только сейчас ее узнал!
— Нюрка? Ты как здесь? — Он уже не смеется, он озабочен.
— Я по служебным обязанностям, — сухо отвечает Нюра. — А тебя чего здесь носит?
— Я в Корейцах был, у сестры свадьбу играли. По дороге гроза застала. Ну, техника отказала, конечно. Больше на себе тащу, чем еду… Ты как, ручей перешла вброд?
— Нет, по воздуху перелетела, — отвечает Нюра.
— Так. Двинули, что ли? Ты в «Богатырь»?
— А куда же? Только тебе за мной не угнаться. Ты свой драндулет потащишь.
— Видишь, Нюрочка, тут дело такое, — вкрадчиво говорит Федя. — Мы с тобой не спеша потянемся с драндулетом, а как выйдем на шоссейку, я тебя — на раму, и как дунем до самого «Богатыря»!
Нюра соображает, что в этом есть резон.
Оскальзаясь, они пробираются через кустарник по сырому склону. Уже заметно рассвело.
— Пропади все пропадом, вот непогода! Ну я с гулянья, мне на работу с утра. А ты? Скажи на милость, не могла до утра, что ли, подождать?
— Ты Юрия Лепина знаешь? — вместо ответа спрашивает Нюра.
— Как же не знать? Дружок. Тракторист наш. А чего спрашиваешь?
— В больницу попал. Вместе с ребенком. Вот несу телеграмму матери. Ее в город вызывают. Может, к шестичасовому успеет.
— Ты из-за этого?
— Служба.
Нюра, конечно, могла бы добавить то, что столько раз за эту беспокойную ночь она повторяла себе: что она вовсе не обязана в такую непогоду топать за восемь верст киселя хлебать, что никто не имел права ее посылать… Но она ничего не говорит.
— Вот, значит, ты какая золотая деваха! — говорит Федя задумчиво и смотрит на нее, словно впервые увидел. — Взлетай!
Он сажает ее на раму. Они летят по шоссейке так, что сосны вдоль дороги сливаются в одну сплошную, беспокойную под ветром коричнево-зеленую ленту.
Среди ночи Леонид Васильевич заглянул к доктору Линде. Хирург спал в кресле. Леонид Васильевич не хотел будить товарища, но тот проснулся от шороха.
— Как мой? — спросил Леонид Васильевич.
— Так же. А с девочкой что? Ты не заходил к Полине?
— Сделали укол. Заснула. Если бы мать поспела к утру… Тут психологический фактор решает.
— Приедет.
— Будем надеяться.
Леонид Васильевич вернулся к себе, в пункт скорой помощи.
— Вызовов нет?
— Пока нет, — Пожилая сестра поглядела на врача. — Легли бы, подремали.
— Нет, выйду на воздух, покурю.
Леонид Васильевич вышел на крыльцо, сел на ступеньку, разминая в пальцах сигарету. Тучи бежали по небу, раскинув свои темные плащи. Где-то стороной прошел сильный дождь.