Она хочет поскорее удалиться, но чайханщик жестом останавливает ее. Он вынимает из-за уха гвоздику и церемонно подносит ее девушке.
Халима благодарит и ступает на тропу. Сквозь тонкую подошву сандалет она чувствует, как накален песок.
Весь поселок — там, несколько ниже. И здание больницы угадывается сразу; оно выстроено, вернее всего, в годы первых пятилеток. Теперь строят с большим размахом и вместе с тем экономнее. Айван чересчур велик, окна, наоборот, малы. И участок при доме использован нерационально: какие-то сараи, что-то вроде курятника.
Но, собственно, что ей до этого? Она еще не переступила порог этого дома. Она еще может вернуться… Внезапная робость сковывает Халиму. Она ставит чемодан на землю, стирает косынкой пот с лица, озирается. Толстая женщина стирает в арыке марлевые занавески. Она, несомненно, из больницы.
Халима делает шаг к ней. Женщина подымает голову и роняет на песок мокрую марлю.
— Не ты ли наша новая сестрица? — Не дожидаясь ответа, она продолжает: — Наконец мы дождались. Вот уж правду говорят люди: дно терпения светлее золота. «Потерпите, будет и сестра», — говорил нам доктор. — Она поспешно бросает мокрое белье в таз, легко подымает его и предлагает Халиме: — Идем к доктору. Вот обрадуется!
Халима смущена. Конечно, приятно, когда ты нужна, когда тебя ждут. Но не разочаруются ли в ней доктор и эта приветливая женщина? Она, Халима, умеет так немного.
Они идут через больничный двор, и действительно оказывается, что здесь расположились и курятник, и сарайчик для саксаула, и даже какой-то закуток, из которого доносятся возня и шорохи… Крольчатник?
Халима искоса рассматривает свою спутницу: она красива чуть поблекшей красотой рано созревшей женщины. Глаза у нее совсем светлые или кажутся такими на дочерна загорелом лице.
— Ах, дочка, когда человек так стар и немощен, как наш доктор, сто лет ему жизни, всегда находится такая женщина, как наша санитарка Кумри. И она садится ему на шею, а на больничном дворе устраивает свое хозяйство…
И, хотя Халима подавленно молчит, женщина продолжает:
— Тебя удивляют такие порядки? Ах, дочка, спроси каждого: не сказала ли я с самого начала, когда Кумри взяли на работу в больницу, что она приберет к рукам нашего доктора… Правду говорят старые люди: когда заводишь осла во двор, подумай, как его выведешь оттуда.
— Зульфия-апа, Антон Иванович вас ищет! — кричит в окно большеглазая девчонка.
Она с любопытством смотрит на Халиму, на ее нейлоновую косынку и легкий дорожный костюм. И вдруг глаза ее зажигаются радостным удивлением: она заметила и оценила красные сандалеты.
— Видишь, идем! Все бы ей кричать. Ну прямо молодой петушок! Это Соня, наша посыльная, — поясняет Зульфия-апа.
Знакомый больничный запах перешибает легкий аромат мяты и нагретой солнцем травы.
Они подымаются по трем ступенькам айвана, затененного вьющимся виноградом. Зульфия-апа поправляет белую косынку на своих круто вьющихся волосах и опускает закатанные до локтей рукава блузки.
Как из-под земли, появляется Соня, юркая, тоненькая, в ситцевом платье местного покроя. Она подымает таз с бельем, придерживает его одной рукой, другой хватает чемодан Халимы и мчится куда-то в глубь двора, уже на бегу кидая:
— Я к вам в комнату отнесу, Зульфия-апа!
Халима вслед за Зульфией вошла в большую комнату с закрытыми от зноя ставнями окон, выходящих на солнечную сторону.
У стола сидел маленький сухой человек в белом халате и белой шапочке. Этот белый цвет и свет дня, проникающий в окно, заплетенное виноградом, беспощадно обнажали дряхлость и слабость человека. Казалось, его небольшая седая голова еле держится на морщинистой шее, руки готовы бессильно повиснуть. Казалось, и голос у него должен быть слабый, еле слышный.
«Неудивительно, что эта Кумри хозяйничает в больнице», — подумала Халима. У нее уже все прочно уложилось в голове: слабохарактерный, никчемный доктор и нахальная санитарка-стяжательница.
И в голову Халиме не приходило, что все обстоит иначе. Такова сила первоначальных впечатлений.
Щедрая осень шла по склонам гор. Она касалась виноградных лоз, и кисти наливались соком; пробегала по лугам, и под ее легкими ногами чуть желтели травы; ночами взмахивала покрывалом тумана, и холодом веяло с горных вершин.
В трех палатах больницы осталось только двое маляриков. Поспешил выписаться пастух, лежавший с вывихом ноги, две колхозницы торопились на сбор винограда — некогда было долечиваться. Наступала страдная пора.
Халиме казалось, что она давно, очень давно здесь, в кишлаке Кошчинар. И давно уже привыкла она к низкому, с волевыми интонациями голосу доктора. И к его решительным, быстрым движениям, так плохо вязавшимся с его видом.
Доктор Антон Иванович Данилов был суров, неулыбчив, требовал жесткой дисциплины. Когда он вел прием, назначал процедуры и коротко, повелительно бросал Халиме приказания, она старалась четко и быстро их выполнить. Сначала ей давалось это с трудом.
— Внутривенное вливание делали? Сможете?
— Я училась, я попробую… — нерешительно ответила Халима.
— Нельзя пробовать, когда больной ждет от тебя помощи, — говорил доктор, вызывал сам больного, делал укол, показывал Халиме, учил…
Да, многому училась она заново.
В эти минуты доктор не казался ни старым, ни больным. Руки его были крепки, взгляд сосредоточен, голос тверд.
«Это делает профессия. Овладеть профессией — это на всю жизнь дает уверенность», — думала Халима. Ей хотелось бы так же свободно, решительно, с уверенностью в своих силах делать свое дело. Но это не получалось. Вонзая в кожу больного шприц, она боялась сделать больно. Она думала о больном. А разве доктор о нем не думал? Вероятно, он думал незаметно для больного.
Медицинский персонал маленькой больницы жил дружно, несмотря на вечные распри между Зульфией и Кумри. Эти распри оставались на пороге больницы, потому что доктор требовал слаженной работы.
Его назначения выполнялись Халимой немедленно. Все часы приема она была занята. Потом — обход больных, лежащих в палатах. Потом — дежурства.
Когда Халима добиралась до своей постели в маленькой комнатушке рядом с летней кухней во дворе, она мгновенно засыпала, словно проваливалась в мягкий сугроб хлопка.
Но и во сне она продолжала работать — делала уколы, вливания, перевязки. Вереницы больных проходили перед ее глазами, они были все уже знакомы ей, и она знала о них почти все. Но яснее всего видела она и во сне старую Фатиму; казалось, на всю жизнь запомнились Халиме ее темные узловатые руки старой сборщицы хлопка, ее выдубленное ветрами лицо. Она была первой больной, которой оказала помощь Халима. Самой первой.
— Не бойся, красавица, — сказала старуха, когда Халима накладывала гипсовую повязку на сломанную руку Фатимы, — не бойся сделать мне больно — я терпелива. И разве я не понимаю, что ты хочешь мне добра? У тебя нелегкая работа, но ты не теряйся. На низкой лошади может ездить каждый: оседлай высокого скакуна!
Да, это была нелегкая работа. Бывало, что на прием приходило тридцать — сорок человек больных. Случалось, что они приходили почти все сразу. К концу лета было особенно много заболеваний. В больничном дворе становилось тесно. Мужчины сидели на корточках, курили и жевали табак. Женщины, сбившись в стайку, прижимали к себе детишек. Все терпеливо ждали. А Халима нервничала; успеть бы!
Доктор Антон Иванович был одинок. Когда-то, много-много лет назад, он и его жена, учительница, были первыми русскими людьми в округе. Потом жена доктора умерла, дети уехали в город: сначала учиться, потом работать.
Может быть, потому, что они не баловали отца вниманием, что письма их были сухи, а посещения коротки и редки, доктор привязался к Халиме. Впрочем, хмурый человек не выдавал свои чувства. Но она ощущала его спокойное и ласковое участие.
Одинока была и Зульфия, потерявшая мужа во время обвала в горах много лет назад. По-настоящему семейным домом, где всегда было весело, где стоял немолчный детский гомон, смех и песни, был дом Кумри.
Собственно, дома не было: была маленькая кибитка, в которой на кошме спали Кумри, старшая ее дочь Нурихон и двое близнецов — шестилетние мальчики, одинаковые, как два арбузных зернышка.
А где спали остальные, трудно было сказать: то в сараюшке, который доктор разрешил поставить на больничном дворе, когда Кумри взяла на воспитание еще двух сирот, то в чулане за кухней.
Пострел Ахмат нашел приют у Зульфии, которая твердила, что «ребенок же не виноват, что эта нахалка Кумри…» — и так далее. А беленькая, большеглазая русская девочка Соня жила у доктора. Сонин отец служил в Кошчинаре конюхом. Он был вдов.
Когда он умер, Соня не ощутила всей тяжести потери: ей было три года. Зульфия заменила ей мать; это была любящая, хлопотливая и надоедающая своими заботами мама. Ну, словом, настоящая мама!
Когда Кумри взяла на воспитание первых двух детей, она была еще совсем молода. Муж ее был убит на фронте. Они любили друг друга и мечтали иметь много детей. Особенно он, молодой кузнец Исмаил, которого звали Исмаил-Палван за богатырскую силу.
И в память мужа Кумри взяла к себе двух сирот. И вырастила их. А потом — еще двух. И свой маленький домишко Кумри отдала старшей своей воспитаннице и ее детям — теперь у нее уже было двое детей. А сама поселилась в кибитке на больничном дворе. Теперь колхоз строил Кумри новый дом. Большой дом для большой семьи Кумри. А пока она, как наседка, собирала к столу своих детей, высоким, дребезжащим голосом взывая:
— Ахмат, ты опять влез на урючину? Сейчас же вниз!.. Зайнаб, перестань копаться в песке, иди вымой ручки!.. Селим, долго я тебя буду ждать?
Кумри была полна энергии; казалось, пестрая и шумная орава, окружающая ее, придавала живость ее расплывшейся фигуре, молодость ее круглому, гладкому, без морщин лицу с чуть усталыми карими глазами.
Халима была частой гостьей за столом этой необыкновенной семьи. Она приходила усталая и в первые минуты плохо воспринимала окружающее, все еще погруженная в заботы дня. Потом она как бы оттаивала и растворялась в невероятной суете вокруг стола, накрытого во дворе под урючиной.