– Точно, – подал вдруг голос Элайджа, резко остановившись. – Я об этом как-то не подумал, но, похоже, ты прав, это очевидно…
Чань удивленно на него взглянул. Элайджа наверняка знал, на что намекал старший инспектор. А потом он вспомнил: ведь Элайджа живет в Юэнь-Лон, и совсем недалеко отсюда. Но все равно, в Юэнь-Лон, наверное, не одна сотня проституток…
– А Вероника это кто? – спросил он Элайджу.
Старик послал ему взгляд, затуманенный то ли ночной мглой, то ли сигаретным дымом.
– «Королева шлюх», – ответил он.
Полная луна, похожая на гигантскую женскую грудь, освещала сверху двенадцатиэтажный дом, еще более жалкий и невзрачный, чем соседние. Дом стоял на краю небольшого сквера, в центре которого торчали две пропыленные акации. Городское освещение вдруг куда-то подевалось, и теперь все дома заливала молоком яркого света щедрая лунная грудь.
– Это здесь? – спросил Элайджа.
Старший инспектор Чэн утвердительно кивнул. Пока они шли, он без устали говорил о Веронике как о проститутке особой, уникальной. Ее услуги стоили намного дороже, чем услуги остальных девушек. Уже одно то, какие вещи о ней рассказывали, подтверждало такую версию.
– Но не похоже, чтобы здесь было много посетителей, – прокомментировал Элайджа.
Не успел он произнести это, как из дома вышли двое мужчин и прошествовали мимо них, а еще трое прошли через сквер и скрылись внутри. Чань оглядел колючую проволоку, которая окружала антресоль и проходила между коробками кондиционеров, делая дом похожим на крепость.
Прошло еще несколько минут, и Чэн повернулся к ним:
– Подождите меня здесь.
С этими словами он тоже скрылся в доме. Оба полицейских разглядывали освещенные окна на облезлом фасаде, где местами было развешано белье. Наконец появился полицейский из Юэнь-Лон и махнул им рукой, чтобы входили.
В холле, возле разломанных почтовых ящиков, их встретил парень с прической «а-ля бандана». На нем был жилет, выгодно подчеркивавший сильные, сплошь покрытые татуировкой руки. Он оглядел их злым, презрительным взглядом, не выпуская изо рта окурка.
– Чего уставился? – раздраженно спросил Элайджа, проходя мимо него.
– Спокойно, – сказал Чэн.
Кривая усмешка на лице парня стала шире.
– Ну, чего смотришь? – повторил Старик, подходя к нему.
Бандит из триады смерил его взглядом и нехорошо улыбнулся. Инспектор Чэн схватил Элайджу за руку как раз в тот момент, когда тот собрался наброситься на парня, и оттащил к лифту.
– Всё в порядке, успокойся!
Уже в кабине Чэн тоже занервничал:
– Черт возьми, что на тебя нашло? В игрушки играешь?
– Почему вы не закроете это заведение?
– В процессе… – уклончиво отозвался маленький инспектор, поправляя на себе пиджак, помятый в результате инцидента.
Он нажал кнопку последнего этажа, и кабина со скрежетом поползла вверх. Внутри остро пахло горелым пластиком. Так пахнет только что выкуренный крэк, сигарета с кокаином. Наконец, двери распахнулись на двенадцатом этаже, и Чэн первым вышел в узкий коридор, так же, как и в Фуджи-билдинг, раскрашенный в розовые и фиолетовые тона.
Кроме двери лифта в коридоре была еще только одна, и на ней, согласно традиции, красовалась большая золоченая корона.
Ее звали Беата Биргеланд. Она родилась двадцать шесть лет назад в Норвегии, но с 2016 года жила в Гонконге. Синеглазая блондинка. А таких шикарных грудей, как у нее, Чань не видел ни у кого. Каждая раза в два больше ее лица; белые, тяжелые, продолговатые, они спускались почти на уровень пупка своей хозяйки. Сквозь их нежную кожу просвечивали голубые жилочки. Все ее тело, включая эту роскошь, закрывало длинное, до щиколоток, красное платье. Однако слева на платье имелся разрез до самого бедра, сквозь который виднелась полоска кожи такой же белизны, как и груди: чео-сам, традиционный наряд, тот самый, который носила знаменитая Сьюзи Вон.
«Чистейшей воды клише», – подумал Чань, глядя на нее, однако все же почувствовал смутное волнение при виде такого странного и пьянящего сочетания вульгарности, элегантности и загадки. А Элайджу просто загипнотизировало невероятное декольте, которое Чань – в отличие от коллеги, он увлекался западным кинематографом – квалифицировал как феллиниевское[52].
А потом Чань подумал, что, наверное, дело не только в этом. Он понял, или ему так показалось, что на самом деле сделало из нее «Королеву». И ее потрясающая грудь была тут ни при чем. И ни при чем была красота ее лица с глазами цвета незабудки, с радужками, обведенными темным ободком, ни в зрачках, суженных до размера булавочных головок – Чань сразу вспомнил запашок в лифте, – ни в губах, чуть тронутых розовой помадой, или в темном макияже. Нет, не это делало ее необыкновенной. В ее манере держаться, двигаться было что-то такое, что не поддавалось никакому определению – и, тем не менее, зачаровывало. Как бы там ни было, а Беата Биргеланд, она же «Вероника», сидела в кресле на небольшом возвышении, отчего кресло становилось похожим на трон, под большим китайским фонарем и разглядывала их, словно подданных, явившихся испросить аудиенции.
– Я независимая труженица, – заявила она. – У меня есть виза и паспорт. И я не нарушила ни одного гонконгского закона. Что вам угодно?
– Ну, конечно, еще бы… – ответил Элайджа, ничуть не смутившись. – Ты ишачишь на триады, а вот это, – он кивнул в сторону дальней комнаты, – как ни крути, есть бордель…
Незабудковые глаза сузились и впились в глаза Старика.
– Что тебе надо?
– Вот этот тебе знаком? – спросил Элайджа, помахав перед ней фотографией испанца.
Вероника вгляделась, выдохнула дым и кивнула, все так же сузив глаза. И еще раз Чань подумал, что этот ее взгляд, словно повисший в пустоте, и суженные зрачки не случайны. Он пригляделся, не найдутся ли какие следы недавнего употребления наркотика, но ничего не увидел.
– Знаком. Он не раз сюда заходил.
– Что он за человек?
– Он из тех, кто обращается ко мне, – с апломбом ответила Вероника, выпустив колечки дыма. – И способен заплатить.
Этот ответ, похоже, рассердил Элайджу, и он с нетерпением продолжил:
– А еще?
Она взмахнула рукой, держа сигарету между пальцами с черным маникюром, и Чань проводил глазами большое кольцо дыма, улетевшее к потолку, где струился приглушенный оранжевый свет от большой лампы. Остальная территория комнаты, где виднелась широкая кровать и два комода, тонула в полумраке. Только на самую середину кровати, как на сцену в театре, с потолка был направлен луч небольшого прожектора.
– Я делаю все, что пожелает мужчина, – ответила Вероника.
Чань уловил смущение Старика, когда тот удивленно поднял голову:
– Все?
– Все…
– А это… не опасно?
– За это мне так дорого и платят.
Вероника произнесла это низким, глубоким голосом с хрипотцой, и улыбка, расплывшаяся по ее лицу, показалась Чаню жестокой.
– Вы оба мужчины, – прибавила она тихо. – И вы, как и я, хорошо знаете, что лишь немногие женщины догадываются о том, что на самом деле происходит в глубинах мужской психики. Сколько женщин в действительности знают, какие непристойные фантазии одолевают их мужей? Но и некоторые мужчины не желают видеть, что происходит в них самих; они предпочитают верить, что этого просто не существует… Но и самые заурядные, и самые мудрые – все подвержены этой напасти, и никто от нее не уйдет. Это ваше… проклятье.
Вероника уставилась на Чаня, и он понял, что это небольшое вступление она привыкла проговаривать, завлекая жертвы в свои сети. Тем же хрипловатым, ласкающим голосом, которым она вещает сейчас и который действует на их рептильные мозги, как массаж. Должно быть, в этом состоял первый этап околдовывания визитеров. Но Чань предвидел, что в запасе у нее имеется еще не один трюк.
– И чего же пожелал испанец? – спросил Элайджа.
– А другие, напротив, смиряются с этим мраком в душе, – продолжала Вероника, словно не слышала вопроса, – холят его, а потом приходят ко мне, чтобы его насытить… В сущности, они – животные… Но животные, наделенные богатым воображением.
– Ты не ответила на мой вопрос.
Она задумалась.
– Он хотел меня избивать, оскорблять, душить платком, симулировать изнасилование и резать меня бритвенным лезвием.
Это прозвучало бесстрастно, как протокол. Никаких эмоций. Чань почувствовал озноб. У него перед глазами промелькнула колючая проволока, обмотанная вокруг последней жертвы, той, что нашли в контейнере.
– Порезать тебя? А в каких местах?
– Груди, живот и ногу.
– Ногу?
Беата Биргеланд встала со своего кресла и медленно подняла подол платья. Оба полицейских проследили глазами за ее движением и увидели ярко-красные туфельки. Правая была надета на каучуковую ступню, за которой виднелась голень из какого-то сплава, скорее всего из титана, а над ним – стык из пенополиуретана, соединявший его с коленом.
– Вот что околдовывает некоторых мужчин, – сказала она. – И вот почему они не могут без меня обходиться и без конца возвращаются сюда, во что бы то ни стало, вот из-за чего они готовы себя погубить. Игнасио буквально загипнотизирован моей культей. Он видел меня абсолютно голой – без протеза. И он обожает резать мне грудь и бедра.
– Это больно? – спросил Элайджа.
Вероника улыбнулась.
– Ясное дело. И крови бывает много…
Она опустила подол, как театральный занавес.
– Я потеряла ногу после травмы на горных лыжах, – сказала она и снова уселась в кресло.
Чань сглотнул. Ее красота вдруг предстала перед ним такой, как она есть: ядовитым грибом. Токсичная красавица… Он понимал, что многие мужчины могли бы отдать за нее душу. И деньги. Ему вдруг вспомнился цзянь ши, зомби из китайской мифологии, который появлялся в старых гонконгских фильмах. Цзянь ши