а сильно беспокоился. Ему здорово запали на ум слова крестьянского начальника блюсти на сходе осторожность и пресекать всякие разговоры насчет войны. Мало ли что может быть. Особенно боялся старшина гласников из тех деревень, в которых много населилось расейских переселенцев. Беда с этими расейскими. Все они такие законники. Подати с них без пристава и урядника не выжмешь. А чуть что не по ним, едут сразу жаловаться начальству. На волостном сходе от них можно ждать любой подвох…
Иван Иннокентиевич тоже опасался волостного схода. В течение всего года ему и в голову не приходило как-то считаться с мужиком. На работу в волостное правление он даже в сенокос и в страду жаловал только к одиннадцати часам, прекрасно зная, что мужики ждут его там по своим делам чуть ли не с самого рассвета. С приходящим народом он обходился, ничего не скажешь, без шума, без крика, но как-то так, что люди уходили от него недовольные. Он без конца потешал нас веселыми рассказами, но никто из мужиков ни разу не слышал от него приветливого слова.
А потом, эта тучность, одышка с каким-то присвистом, козлиная бородка, пиджак со множеством пуговиц, яркий галстук, жилет с золотой цепочкой на отвислом животе, брюки навыпуску, начищенные до блеска ботинки со скрипом. Мужики сразу видели, что этот толстопузый, нарядный господин не любит народ, гнушается им, хотя и живет за его счет.
Иван Иннокентиевич знал, конечно, что крестьянский начальник не даст его в обиду волостному сходу, но понимал, что ему все равно не избежать там неприятностей.
А пока он стал обращаться с приходящими по делу мужиками обходительнее. И бороду немного обрезал, и галстук и жилет снял, и вместо дорогого пиджака надел просторную теплую косоворотку.
А мы с Петькой Казачонком гадали главным образом о том, прибавит или нет волостной сход Ивану Иннокентиевичу жалование. Сейчас он на себя и своих помощников получает сто пятьдесят рублей в месяц. Из них платит Ивану Фомичу тридцать рублей, Павлу Михайловичу двадцать пять рублей, Ивану Осиповичу двадцать рублей, Петьке десять рублей и мне пять рублей. Вот если бы сход прибавил ему немного на нас. В Новоселовском волостном правлении, плакался Петька, помощник на входящем и исходящем получает пятнадцать рублей.
За день до схода в волость начали съезжаться сельские старосты со своими писарями. Обычно старосты приезжают к нам нарядные, с причесанными бородами, с волосами, густо смазанными коровьим маслом. И сразу же Иван Иннокентиевич и Иван Фомич начинают жучить их за задержку каких-нибудь отчетов и ведомостей. А старшина, который и пикнуть не смеет перед Иваном Иннокентиевичем и Иваном Фомичом, заводит с ними разговор о недоброте податей и грозит им вызовом к крестьянскому и становому.
На этот раз они приехали в волость тоже нарядные и смазанные маслом, но держались как-то в стороне, как будто они совсем и не старосты. Они знали, что им не надо на этот раз ни в чем отчитываться перед волостным начальством, что, наоборот, волостное начальство должно будет вроде как бы отчитываться перед ними. И писаря их не мотались с утра до ночи в волости, а, поговорив немного с Иваном Фомичом, сразу же расходились по своим комским квартирам.
Иван Иннокентиевич и старшина все это, конечно, видели и только вразумляли старост в том, чтобы они со своими гласниками вели себя на сходе как следует и не вздумали бы прокатываться там насчет начальства и заводить разговор о войне. На сход приедет сам крестьянский. Так что надо держать язык за зубами…
А потом начали подъезжать гласники. Из дальних деревень — на пароконных подводах, сразу по нескольку человек, а из деревень, которые поближе, верхами.
Гласники не были такими нарядными, как старосты, но чувствовали себя в волости уверенно, как бы хозяевами. Не все, конечно, но те, которые уж по нескольку раз бывали на волостном сходе. Такие гласники хорошо знали, что имеют полное законное право решать волостные дела по-своему и только ждут на сходе того момента, когда можно будет как следует поругаться с волостным начальством.
А старшина и даже сам Иван Иннокентиевич чувствовали себя перед ними как бы в чем-то виноватыми. Они ходили по волости не своими ногами и говорили какими-то чужими голосами, так как понимали, что многие гласники точат на них свой зуб. А потом, ведь сам крестьянский начальник упреждал вести себя с ними осторожнее, держать их в узде и всячески осаживать, особенно по части разговоров о податях и о войне. Хоть в гласники выбирали мужиков справных, хорошего поведения, не состоявших под судом и следствием, но ведь и справный мужик, если дать ему волю, может повернуть дело не туда, куда следует…
Меня же интересовали прежде всего наши кульчекские гласники. Первым из них я увидел Марка Зыкова. Он подъехал к волости верхом, неторопливо вошел в нашу канцелярию и сразу направился к Ивану Фомичу. Тот встретил его как старого знакомого и спросил, как обстоят дела в нашем Кульчеке. Тут Марко объяснил ему, что дела у нас в Кульчеке обстоят как следует, что в гласники выбрали мужиков подходящих и все они завтра без всяких сумлений будут на сходе.
Потом в этот день из наших гласников заходил в волость еще Ефим Рассказчиков. Он сразу же сунулся к Ивану Иннокентиевичу, видимо, поговорить с ним о своих казацких правах. Но старшина не допустил его до Ивана Иннокентиевича. После того Рассказчиков долго топтался около нас в канцелярии, что-то все время бормотал про себя и опять хотел прорваться к Ивану Иннокентиевичу. Но снова напоролся на старшину, который опять отправил его ни с чем обратно.
А Финоген и Иван Адамович на сход не приехали. Финоген все-таки сменился из старост, и на его место заступил Семен Ундеров, из-за речки. А Иван Адамович уехал в свой Караскыр, и на его место заступил новый, совсем еще молодой писарь. И тоже из расейских.
С половины дня старшина и заседатель начали готовить волость к завтрашнему сходу. Они боялись приезда крестьянского начальника и решили на всякий случай навести в волости полный порядок. Под их наблюдением ходоки вымыли арестантские камеры и сторожку, подмели двор. Особенно старался с этим делом заседатель Болин. Он отпросился у Ивана Иннокентиевича сразу же после схода съездить к домашним в свою Александровку и теперь поторапливал дедушку Митрея и Епифана, чтобы они пошевеливались.
На другой день вся волость с утра была забита гласниками. Они стояли группами у ворот, на дворе, в сенях и в прихожей и все время о чем-то говорили. Наша большая канцелярия была пока свободна. Все столы и шкафы с делами были перетащены в судейскую и закрыты там на замок. А посередине был поставлен и накрыт зеленым сукном Петькин столик. На нем возвышалась большая стопа канцелярских книг и пачка каких-то бумаг.
Иван Фомич, Павел Михайлович, Иван Осипович, даже Петька Казачонок на занятия в этот день почему-то не явились. А Иван Иннокентиевич пришел в теплой косоворотке. Он был чисто выбрит, держался бодро, пересмотрел на столе и привел в порядок канцелярские книги и бумаги, послал старшину на двор угомонить гласников:
— Скажи им, чтобы не шумели. Ждем на сход самого крестьянского. Из-за того и задержка.
— Да говорил я им. Ждем, мол, и все такое. Да разве они понимают! Знаете наш народ…
— Придется ждать. Ничего не поделаешь. Идите и занимайте их чем угодно, — отрезал Иван Иннокентиевич. Увидев меня, он очень обрадовался:
— Хорошо, что ты пришел. Не уходи никуда. Сиди рядом в моей комнате. Ты в любое время можешь мне понадобиться.
Без малого в двенадцать Иван Иннокентиевич окончательно решил, что крестьянский начальник на сход не приедет, и велел загонять всех в помещение.
Через минуту гласники, вместе со своими старостами, сплошной стеной стояли в нашей канцелярии перед столом под зеленым сукном, за который уселись Иван Иннокентиевич и старшина, до отказа забили прихожую, поналезли в комнату Ивана Иннокентиевича, где я занял удобное местечко, чтобы лучше видеть все, что происходит на сходе. Ближе ко мне, возле самой двери, стояли анашенские гласники, рядом с ними впритык наши кульчекские. Дальше виднелись комские и гласники других деревень. После того как установилась сравнительная тишина, старшина, запинаясь, начал:
— Дык что же, мужики… Видать, придется начинать без крестьянского начальника. Ждали-ждали, а он, видать, и не приедет. Если бы ему приехать, то он, значитца, уж приехал бы. А если он не приехал, то, значитца, уж не приедет. И как теперича он уж не приедет, то нам придется начинать без него. Сейчас Иван Акентич поначалу обскажет вам, как мы тутака работали, списки и ведомости составляли, разные дела волостные справляли. Уж вы, Иван Акентич, обскажите гласникам все это по порядку, чтобы они, значитца, ни в чем не сумлевались.
Тут выступил перед нами Иван Иннокентиевич и стал обсказывать «господам гласным волостного схода», как в истекшем году работало волостное правление. В волость поступило за год свыше шести тысяч бумаг. И примерно такое же число вышло из волости. Затем Иван Иннокентиевич стал перечислять по бумажке, сколько поступило в волость казенных окладных сборов, волостных налогов и каких-то переходящих сумм и куда эти деньги по волостным книгам перечислены, сколько было представлено высшему начальству разных статистических ведомостей и отчетов, сколько дел было рассмотрено волостным судом, сколько отсидело народу в волостной тюрьме, как исправлялись по метрическим выпискам наши посемейные списки и как составлялись призывные списки на рекрутов и мобилизованных. Потом Иван Иннокентиевич стал говорить о разгоне обывательских лошадей по волости и о том, сколько придется начислять денег при раскладке волостных сборов, чтобы расплатиться за произведенную гоньбу.
О мобилизации, о призыве на войну почти всех старых солдат, о комском перевозе, который ни к черту не годится, Иван Иннокентиевич ни слова не сказал, как будто это нас и не касалось.
Пока Иван Иннокентиевич говорил о приходе и расходе податных сборов и разных переходящих сумм, гласники внимательно его слушали и уважительно поглядывали на большую стопу канцелярских книг и бумаг на столе, а когда он перешел к гоньбовым делам, тут сразу начался шум, послышались невнятные крики и вопросы. Но Иван Иннокентиевич не обращал на это внимания и как ни в чем не бывало продолжал обсказывать волостные дела. Говорил он громко, складно, без всяких запинок и все выкладывал цифры, цифры и цифры. В заключение он придвинул к себе стопу канцелярских книг и начал раскладывать их по столу: