Тогда я подговорил на это нашего Ивана Герасимовича. Он был много старше меня, давно женился, и у него пошли уж дети. И все равно он состоял со мной в большой дружбе. Когда я учился в кульчекской школе, он всегда интересовался тем, что я читаю, расспрашивал меня о прочитанном, вместе со мною восхищался необыкновенными людьми, описанными в книгах, и с каким-то особым интересом рассматривал в них картинки.
И вот теперь он по моей просьбе отправился к новому учителю за интересными книгами.
Вопреки нашему ожиданию новый учитель встретил его очень хорошо. Он даже обрадовался тому, что к нему наконец кто-то заявился из деревенских. А то, говорит, не знаю, как к вам и подступиться. Народ в деревне какой-то сумрачный, смотрят на приезжего косо. Того и гляди, пришибут ночью. Поговорить, кроме старосты и писаря, не с кем.
Иван Герасимович объяснил ему, что народ у нас только с виду хмурый, а на самом деле душевный. На свежего человека смотрят действительно косовато, особенно если он из начальства, да еще ходит в форменном мундире со светлыми пуговицами. Зато уж если кого полюбят, то готовы душу за него отдать. И стал ему рассказывать, каким уважением пользовался у нас Павел Константинович. К родным так не относились, как к нему.
Ну а насчет интересных книг — ничего не получилось. Школьная библиотека после Павла Константиновича почему-то не сохранилась. Для внеклассного чтения детям нечего давать. И новый учитель уж написал требование инспектору народных училищ в Новоселову. «Если, — говорит, — что-нибудь получу хорошее, то, пожалуйста, берите, читайте. Буду рад этому. А пока ничего нет». На том и разошлись.
Неудача с новым учителем сильно нас огорчила. Книг не было и, судя по всему, не предвиделось. Оставалось перечитывать свои собственные — историю лейб-гвардии Павловского полка. Эту книгу принес со службы и отдал мне дядя Егор Ларивоновых. Потом, у меня имелась еще одна книга от другого родственника. Тоже привезенная со службы. В той книге не было первых страниц, и я не знаю, как она называлась. В ней было несколько сочинений — «Пунин и Бабурин», «Однодворец Овсянников» и большой роман «Мальтийские рыцари в России». А у Ивана Герасимовича была интересная книга под названием «Лютеция», о том, как Юлий Цезарь воевал с галлами. Оказывается, на месте нынешнего Парижа в древние времена была деревня Лютеция. У Петьки Худякова нашлись сильно истрепанные «Дети капитана Гранта». Других книг для чтения у меня теперь не было, кроме «Чудесных исцелений у гроба отца Иоанна Кронштадского». Каждую зиму к нам наезжали какие-то богомольные старцы и почти даром всем навязывали эти книги. Но в Коме я так начитался душеспасительных описаний жизни и чудес великомучеников и преподобных отцов, что читать такие книги больше уж не мог.
Зима пришла в этом году неожиданно рано. Лето было дождливое, и все боялись затяжной осени с непролазной грязью, с непроезжими дорогами. А на самом деле осень выдалась сухая, и все успели управиться с работой. На покров уже выпал снег, начались ранние морозы, и, на удивление всем, через неделю установился санный путь. С покосов, с пашен и из тайги потянулись в деревню длинной вереницей подводы с сеном и с дровами.
Большинство мужиков занимаются у нас осенью охотой. Одни белкуют по Безкишу, в Кракчуле, в Шерегеше, другие промышляют колонков, горностаев. Третьи целыми днями пластают за лисицами. Многие охотятся за дичью, главным образом, за рябчиками. Всем хочется заработать лишнюю копейку.
Каждую осень Яша Браверман, наряду с белкой и другой пушниной, начинает принимать у нас сорочьи шкурки. Ну, тут уж принимаются за охоту и наши кульчекские ребята. Вооружившись берданками и старыми дробовиками, они гоняются по стаям и по гумнам за каждой сорокой.
Мы с Кононом тоже занялись этой охотой. Охотился, собственно говоря, Конон, а я только ходил за ним да смотрел, как он стреляет этих сорок из своей винтовки. В первое же воскресенье мы застрелили с ним трех сорок. Одну на нашем гумне, другую у Ермиловых в конской стае. А третью — уж когда шли домой. Увидели ее у Сычевых на огороде. Сидит на жерди и, какая-то глупая, стрекочет себе, не обращая на нас внимания. Тут Конон и подстрелил ее.
А вечером мы изобихаживали этих сорок. Дело это довольно трудное. Того и гляди разрежешь или порвешь сорочью шкурку. А такие шкурки Яша берет только вполцены. Но мы своих сорок ободрали как следует. Потом эти сорочьи шкурки осторожно натянули на тонкие планки и повесили в избе под потолок на просушку. А дня через три Конон сдал их Яше Браверману по десять копеек за штуку.
На следующее воскресенье к нам с утра заявился Илья Ларивоновых — тоже заполошный охотник. Они быстро сговорились с Кононом и пошли стрелять сорок. А меня с собой не взяли. «Не ходи, — говорят, — мешать нам будешь…» Как будто я не знаю, как нужно охотиться за сороками.
Но тятенька не дает мне пока наш дробовик. Боится, я вместо сороки подстрелю у кого-нибудь скотину.
Но тятенька не дает мне пока наш дробовик. Боится, что я вместо сороки подстрелю у кого-нибудь скотину. Так что мне волей-неволей пришлось весь этот день провести с Петькой и Митькой Худяковыми.
А у Конона с Ильей охота получалась неудачной. За весь день они подстрелили только по одной сороке. Вечером они обдирали у нас этих сорок и без конца ругали Проньку Крысина, Тараска Лупанова и всех верховых и низовых ребят, которые тоже в этот день вышли в деревне на охоту. Не успеешь и к сороке подобраться, как кто-нибудь из них уж палит по ней из своего ружья. И, конечно, мимо… На каждую сороку приходилось по нескольку охотников, да и охотники-то все никудышные. Не столь перестреляли, сколь перепугали птицу. Так что в следующий праздник Конон с Ильей решили отправиться белковать в Кракчуль, чем заниматься здесь этой морокой.
Однако дня через три Илья прибежал к нам и, захлебываясь, стал рассказывать Конону о том, что из Безкиша только что приехал Тимка Бабишов. Ездил туда к расейскому кузнецу сваривать шестеренку к веялке. И захватил с собой берданку показать этому кузнецу, который, сказывают, большой мастер по ружейной части. Пока кузнец сваривал шестеренку, Тимка, не выходя из его ограды, застрелил четырех сорок. Охотников в Безкише нет. Сорок там никто не стреляет. Ну и развелось их там… Так и летают, так и стрекочут…
Тут Конон с Ильей стали прикидывать да рассчитывать, куда им лучше податься в воскресенье. В Безкиш за сороками али в Кракчуль белковать. Конечно, лучше поехать белковать. А вдруг непогода… Повалит снег… Проездишь весь день впустую. Только перемерзнешь да коня уморишь. А сороке, ей и в погожий день, и в непогоду в деревне приволье. В непогоду охотиться на нее даже сподручнее.
В конце концов, Конон с Ильей договорились поехать в воскресенье в Безкиш. Коня оставить где-нибудь на задах, а самим двинуться по безкишенским стаям и гумнам. И, конечно, держаться подальше от домов, чтобы не встревожить своей стрельбой безкишенских мужиков. Но оставлять коня в упряжи без присмотра на задах в чужой деревне тоже не дело. И они стали звать меня с собой в Безкиш на охоту.
Мне очень хотелось поехать с ними, но у меня не прошла еще на них обида, и я сказал, что в воскресенье мы собираемся с ребятами идти по своим делам в Барсуков лог. Тогда Конон с Ильей стали улещать меня и пообещали мне, каждый от себя, по одной сороке. На таких условиях я великодушно согласился сопровождать их на охоту.
Утром в воскресенье мы отправились на нашем Гнедке в Безкиш. Ехали не торопясь. Погода была какая-то муторная. Все небо затянуло белесыми облаками. Кругом было пусто и безлюдно. Только в Крутом логу над одинокой сухой лиственницей о чем-то галдела стая галок. Они с криком и гамом кружились над этой лиственницей, потом садились на нее и ненадолго умолкали. А потом снова с шумом и гвалтом поднимались вверх.
Но Конон и Илья не обращали ни на что внимания и всю дорогу сговаривались о том, как им лучше охотиться сегодня на сорок в чужой деревне.
Так в разговорах об этом мы незаметно доехали до Безкиша и остановились на задах, в ложбинке, недалеко от кульчекской дороги. Место для стоянки выбрали, ничего не скажешь, хорошее. И с дороги, и из деревни не видно. Тут я, как полагается в таких случаях, разнуздал Гнедка, отпустил на нем перетягу и подбросил ему большую охапку сена.
Тем временем Конон и Илья вынули из коробка свои ружья, надели охотничье снаряжение и двинулись — Конон в нижнюю сторону, а Илья в верхний конец деревни. А я вышел на пригорок и стал оглядывать Безкиш. Ничего нового у них по сравнению с нашим Кульчеком я, конечно, не увидел. Бесконечные изгороди скотных дворов, огородов, потом гумна с высокими стогами соломы. И за всем этим крыши амбаров и домов. Но Конона было не видно. Словно он затерялся среди этих дворов, гумен и огородов. И выстрелов было не слышно. Да и где их услышишь. Винтовка у него малопульная, заряды маленькие. Тогда я стал смотреть в верхний конец деревни, куда отправился наш Илья. Но и Илья словно в воду канул.
Теперь мне ничего не оставалось, как укладываться в сани под теплую доху, которую мы захватили с собой из дома, и спокойно дрыхнуть до их возвращения. Но тут до меня стал доноситься из деревни какой-то гвалт. Что бы это значило?.. Пьяная ссора или драка?.. Но ссориться и драться было вроде как бы еще рано. Может быть, чьи-нибудь братья делятся? Делятся ведь обычно осенью, после страды, и больше по праздникам. Но делиться начинают обычно к вечеру. Кроме того, при дележе всегда слышен бабий визг и детский плач. А тут ни визга, ни плача, а только гвалт, который доносится все ближе и ближе. Вскоре стали различаться уж отдельные выкрики:
— Корову, подлец, чуть не подстрелил!..
— К старосте его, варнака!..
— Чего к старосте! Отдубасить как следует!
— Эй, Митрей! Чего рот разинул!
Тут я увидел нашего Конона. Он вынырнул из-за чьего-то гумна, перемахнул через высокую изгородь и что есть мочи побежал в мою сторону. А сзади за ним гнались несколько безкишенских мужиков в сопровождении целой ватаги ребятишек.