Дядя Илья не скрывал своего восхищения Толоконниковым. Обстоятельный и обходительный мужик. Все у него обдумано и заготовлено. Даже фершала привез на всякий случай из Комы. Но все у него обошлось как нельзя лучше. Одному парню зашибло, правда, ногу. Но даже перелома не было. А вечером всем было хорошее угощение с выпивкой.
И хозяйка, видать, у него неплохая, и стряпня, и пиво — что надо. Гуляли до самого утра, чинно, благородно, без шума, без ссор, без фулиганства.
В общем, но расчетам дяди Ильи, Толоконников заработает на пантах в этом году, за вычетом всех расходов, не менее пяти, а может, и шести сотен. Вот что значит хороший хозяин, с головой, сокрушался дядя Илья. А мы, дураки, продали нашего Егорку. И панты у него оказались не хуже, чем у других маралов, и выглядит он настоящим зверем. В конце концов, эти панты с него мы могли уступить тому же Толоконникову. Даже за половинную цену. И деньгами имели бы эти злосчастные сто рублей, и зверь оставался бы у нас в маральнике. И дальше дядя Илья завел разговор о том, что, пожалуй, будущей зимой есть прямой расчет, если, конечно, выпадет подходящий снег, отправиться мараловать в Сисим. Может, бог даст удачу. Только теперь зверя уже не продавать. Надо разводить свой маральник. Верное, выгодное дело.
А наши мужики давно уже сообразили, что Толоконников обошел их на этом деле. И марала увел за полцены, и артель распорушил. И они не прочь были снова отправиться в Сисим попытать счастья. Осенью, конечно, будет видно. Все зависит от того, какая будет зима. По малому снегу за маралом в тайгу ведь не пойдешь… А пока пришел сенокос. И не до маралов. Знай вкалывай от зари до зари.
Глава 16 КУЛЬЧЕКСКАЯ ВЛАСТЬ
Мне трудно сказать, откуда у отца родилась мысль отдать меня в Кому в волостное правление в подписаренки. То ли это шло от желания каким-нибудь путем непременно вывести меня в люди, то ли от сомнений в том, сумею ли я со своим здоровьем сделаться когда-нибудь настоящим работником.
А может, какую-то роль сыграло тут еще одно обстоятельство. Дело в том, что напротив нас у Сычевых жил на квартире наш кульчекский писарь Иван Адамович Куренчанин. Занимался своим писарством Иван Адамович не на сборне, где для этого имелась маленькая горенка рядом с каталажкой, а все дела вершил на своей квартире у Сычевых.
Здесь у него всегда сидел староста, торчали сотский и десятский. Сюда к нему привозили из волости почту с письмами и разными приказами начальства.
Письма Иван Адамович сразу же передавал десятскому, чтобы тот разносил их по деревне кому следует, а потом вызывал к себе мужиков и вручал им всякие повестки, объявлял разные распоряжения начальства.
И все это вручалось и объявлялось каждому непременно под расписку. Уж такой был заведен порядок от высшего начальства. Вызывают человека, скажем, в волостной суд, присылают ему об этом повестку. И эту повестку следует вручить обязательно под расписку. А в повестке сказано, чтобы он непременно приезжал в такой-то день, в такой-то час в Кому в волостной суд по своему или свидетелем по чужому делу. А если не приедет, то будет отвечать за это по всей строгости законов.
И так как все мужики, которых начальство вызывало в волостной суд или присылало им какие-нибудь другие распоряжения, были неграмотные, то они приходили прямо к нам просить брата или меня расписаться за них у Ивана Адамовича.
Но Конона обычно дома не было. Поэтому все обращались с этим делом ко мне. И я иной день по нескольку раз ходил к Ивану Адамовичу за них расписываться. Скоро в деревне к этому так уж привыкли, что никого, кроме меня, к нему с этим делом и не звали. Да и сам Иван Адамович тоже привык ко мне и стал называть меня в шутку своим помощником и даже давать маленькие поручения — переписать какой-нибудь список на кульчекских домохозяев, который требуется послать в волостное правление, или еще что-нибудь в таком роде. Благодаря этому мне часто и подолгу приходилось бывать у Ивана Адамовича и наблюдать за тем, как он пишет свои бумаги.
А пишет Иван Адамович всегда на нелинованной бумаге. Оторвет четверть листа или осьмушку, положит ее на транспарант и начинает быстро-быстро на ней что-то строчить. Буквы ложатся у него на бумагу ровными красивыми рядами, как валки сена на покосе. И притом без клякс, без помарок.
Глядя на Ивана Адамовича, мне тоже хотелось писать быстро и красиво. Но когда я начинал что-нибудь делать по его поручению, то это получалось у меня почти всегда не так, как надо. И писал я медленно, и все время сбивался с транспаранта, и делал помарки.
Но Иван Адамович не сердился и советовал мне писать как можно больше, чтобы научиться писать быстро и без помарок.
А мужики дивились, глядя на работу Ивана Адамовича. Вот приходят к нему дедушко Крысантий и дедушко Варсанофий. Один принес подати — три рубля, а другой — получить какую-то повестку в волостной суд.
И вот Иван Адамович раскрывает перед дедушкой Крысантием большую книгу и вычитывает ему, когда и сколько он заплатил сельского сбора, волостных сумм и казенных податей, и сколько ему следует еще заплатить, чтобы на него не хавкали староста, старшина и другие начальники по податной части. И обсказывает все это ему вразумительно да уважительно. А потом получает с него злосчастные три рубля и пишет ему на эти деньги фиток. И пишет его моментально… Чик-брык… и готово. Не успеешь глазом моргнуть, как он выдает ему этот фиток, а деньги прячет в ящик.
А дедушке Варсанофию Иван Адамович вручает повестку в волостной суд и объясняет, что вызывают его туда свидетелем по поводу драки Еремея Грязнова с Терентием Худяковым. Затем подробно обсказывает дедушке Варсанофию, когда ему надо ехать в суд, в какой день и даже в какой час, чтобы с этим делом у него не получилось какой-нибудь осечки. И тут же пишет ему расписку в получении повестки. И пишет эту расписку тоже в два счета. Не успеешь как следует сообразить, что к чему, а у него все уж готово.
И долго потом дедушко Крысантий и дедушко Варсанофий вспоминают свою встречу с Иваном Адамовичем и дивятся, до чего же он человек башковитый и какую большую грамоту произошел…
— А пишет-то, пишет-то как, — рассуждают они. — Только рука мелькает. Дает же бог человеку такой талан. Да ведь что еще, собака, делает. Пишет, пишет… а внапоследок возьмет да еще что-то письнёт. Смотрите, вот, дескать, как по-нашему. Большу грамоту человек имеет! Ничего не скажешь. Голова, каких мало.
А потом, многие приходили к нам от Ивана Адамовича с письмами. Получат у него письмо, которое только что пришло с почтой, и сразу идут к нам. Ну, я, конечно, и вычитываю им все, что там написано. А написаны там обычно одни поклоны. Поклоны тятеньке, мамоньке, братьям, сестрам, дедоньке, бабоньке и всем остальным сродственникам, включая малолетних деток, каждому по отдельности, с пожеланием от господа бога доброго здоровья и успеха в их делах.
Так постепенно прослыл я в деревне тоже великим грамотеем, по общему мнению, и расписывался у Ивана Адамовича и письма читал довольно-таки хорошо. Многие мужики даже стали делать отцу намеки на то, что при такой грамоте я скоро сам могу сделаться писарем и начну огребать с общества большое жалованье.
Немало такому мнению способствовал наш кульчекский староста Финоген Головаченков. Как и все предыдущие старосты в нашей деревне, Финоген был неграмотен. Но, в отличие от прежних неграмотных старост, которые дальше своей волости нигде не бывали, Финоген очень рано ушел из деревни и где-то долго скитался по белу свету. Прослонявшись несколько лет на чужой стороне, он вдруг нежданно-негаданно заявился в Кульчек, обзавелся семьей и осел здесь насовсем.
Был Финоген богатырского сложения. Как говорится, и ладно скроен, и крепко сшит. Щеголял по праздникам в широченных приискательских шароварах, в красной кашемировой рубахе и в подкованных сапогах. Но не ростом и не силой славился у нас Финоген, а умением поговорить. И поговорить не просто так, по-мужицки, об урожае, о хозяйстве, о погоде. Нет! Финоген любил вести разговоры умственные о разных высоких материях.
— Вот ты тут говоришь то, другое, — обращался он к какому-нибудь кульчекскому грамотею. — А если уж ты дивствительно такой умный и произошел всю рихметику и грамматику, то скажи, как по-твоему — солнце ходит вокруг земли али земля вертится вокруг солнца?
Пока озадаченный таким коварным вопросом собеседник Финогена собирался с мыслями, Финоген сам начинал объяснять ему положение нашей планеты по отношению к солнцу:
— Ты человек, конечно, грамотный. Ничего не скажешь. Не нам, сивоухим, чета. Поэтому должон понимать, что если бы земля ходила кругом солнца, то оно стояло бы на одном месте. Посередке стояло бы! А мы это кругом него вертелись бы. А на самом деле оно целый день ходит по небу, а мы стоим на месте. А вот за Енисейсковым на приисках, так оно там летом почти не закатывается. Так и ходит круглые сутки по небу. Это я уж сам своими глазами видел. Врать не буду. Так и ходит кругом.
А то еще бают, земля у нас круглая. По-моему, тоже брехня это. Посуди сам. Вот, к примеру, мечу я сено на покосе. Копен сорок в зарод-то, а то и все пятьдесят наворотишь. И вот стоит этот зарод передо мной. Высокий. Еле-еле стоговыми вилами сено на него подаю. Осенью приезжаю его огораживать, а он уж, почитай, в два раза ниже. И вида того уж не имеет. А почему, скажи? А потому, что в нем без малого пятьдесят копен, это, пожалуй, пудов до двухсот будет. А то и все триста. А это ведь сено. Разве сравнишь его с землей. Земля-то, она ведь, матушка, чежолая. И от своей тяжести должна сясть. Какой же тут может быть разговор, что она круглая. И скажут же люди.
Но чаще всего Финоген любил рассуждать о том, наука природу одолевает или природа науку. Говорил он об этом всегда с большим жаром и в спорах на эту тему ссылался на то, как в свое время отец учил его уму-разуму.
— Лупил он меня с малых лет на каждом шагу. И ведь больше за дело и лупил-то покойник. То из-за стола вышел — лоб не перекрестил, то коня потного напоил, то скотине сена не подбросил. А старше стал — тут он за курево стал учить меня. Да все ремнем норовил али перетягой, царство ему небесное. А что получилось? Терпел я все это, терпел, а потом взял да и убежал из дому. В Новоселовой уж поймали потом меня. На пристани.