— Ой, не говорите, Павел Михайлович! Миленький, не говорите! — испугался Петька и стал слезно упрашивать Павла Михайловича ничего не говорить Ивану Иннокентиевичу.
Тем временем в волость пришел еще один писарь и занял свободное место за большим столом против Ивана Фомича. Это был Иван Осипович Арзамасов. Он жил рядом с дядей Егором, и мы все знали, что он каждый день ходит в волость на занятия.
Теперь все писаря были в сборе. Они сидели по своим местам и начали строчить свои бумаги.
А в нашу прихожую начал набиваться народ по всяким делам. Кто был посмелее, тот проходил прямо в канцелярию и обращался или к Ивану Фомичу, или к Павлу Михайловичу, или к Арзамасову. А те, кто постеснительнее, те обращались к Петьке. А он уж говорил им, к кому они должны идти со своим делом. А тут еще внапоследок заявились сисимский и коряковский старосты. Они приехали в волость сдавать подати. Ну, их с деньгами сразу увел в другую комнату волостной заседатель.
Наконец, примерно к полудню, пришел сам Иван Иннокентиевич. Был он очень толстый, в пиджаке, с золотой цепочкой на жилетке, в брюках навыпуску, в шляпе и с толстой тростью. У него была такая же козлиная бороденка, как у нашего Павла Константиновича. Жил он недалеко от волости, но почему-то, пока шел сюда, очень запыхался, дышал с хрипом и каким-то присвистом. Однако настроение у него бы то веселое.
Еще на дворе за него уж уцепились какие-то бойкие мужики. Окруженный ими, он прошел через прихожую, не обратив на нас с отцом внимания. Войдя в канцелярию, сказал своим помощникам: «Здравствуйте, господа!» — и, не задерживаясь, прошел в следующую комнату. Тут все было двинулись за ним, но их сразу же осадил заседатель:
— Обождите, мужики! Не до вас пока. Поначалу почту надо прочитать. Потом вон старосты деньги привезли. Их надо принять, оформить фитанции. Ну а после того он уж начнет с вами валандаться.
Тут заседатель плотно закрыл перед ними дверь и закричал:
— Петька! Давай почту! Чего тянешь!
Петька схватил со стола какие-то бумаги и бросился в ту комнату. Мужики обиженно зашумели и повалили обратно в прихожую. Здесь они снова расселись по скамейкам и начали ворчать. Дескать, вот какой пузан. Нет, чтобы мужика пораньше отпустить. Ведь знает же — рабочее время. Сенокос. Каждая минута дорога. А он спит до обеда. А придешь к нему — и не подступись. Гляди, как разъелся на наших хлебах-то. Как боров! Идет-то — хрюкает.
И тут между ними начался длинный, много раз еще в Кульчеке слышанный мною разговор о лягавых.
Лягавыми у нас называют всех тех, кто богато живет, нарядно по-городскому одевается, говорит по-образованному, кто каждый день сладко ест и пьяно пьет и не ворочает эту каторжную мужицкую работу.
К лягавым у нас относят прежде всего больших начальников, которые сидят у мужика на шее (крестьянский начальник, мировой судья, становой пристав), потом больших купцов, которые обжуливают и обирают его разным манером (Терсков, Мезенин, Бобин, Демидов), и, наконец, людей, работающих на легких вакансиях и получающих от казны или от волости большое жалование (доктора, фельдшера, учителя, писаря).
Лягавых начальников мужик ненавидит прочной и постоянной ненавистью, считает их дармоедами, поставленными измываться над народом и выколачивать из него подати. Купцов он не любит, но терпит, так как без них все равно не обойтись. А к людям, работающим на легких вакансиях, относится по-разному, в зависимости от того, как они сами к нему относятся.
Мужики долго и лениво вели этот привычный для них разговор о лягавых. Тем временем из комнаты Ивана Иннокентиевича стали доноситься раскатистые взрывы смеха… Всем было интересно знать, над чем они там так здорово смеются. Даже писаря перестали писать свои бумаги и стали прислушиваться к тому, о чем там ведется разговор. Наконец, после очередного взрыва смеха, оттуда вышли волостной заседатель, сисимский и коряковский старосты.
— И учудит же Иван Акентич! Так запомни, говорит, молодушка, и обязательно передай ему… приезжали, мол, волостной старшина Крапивин и волостной писарь Лопухин.
— А она им, — захлебываясь от смеха, подхватил другой. — Да чего, говорит, не запомнить-то. Ведь в крапиву мы… ходим, а лопухом-то… подтираем.
И старосты закатились смехом.
— А про попа-то что отморозил. Ведь придумает же такое. Прямо умора.
— Да! По этой части он специялист, — многозначительно сказал заседатель. — Целый день может отмачивать такие номера.
— И откуда такое берется у человека. Прямо на удивленье!
— Талан такой. Да и образование не наше, — объяснил заседатель и, обратившись в прихожую, спросил:
— А теперь, мужики, кто из вас к Ивану Акентичу?
Тут несколько человек повскакали со скамеек. Мы с отцом тоже встали, чтобы заседатель обратил на нас внимание. И он сразу же нас заметил:
— Обождите, мужики. Пропустим сначала кульчекских. Они раньше всех сюды заявились. Да и дело у них, я думаю, не займет много времени. Не то что у вас. Давайте! — обратился он к отцу. — Идите скорее…
Отец осторожно подтолкнул меня в бок, и мы пошли с ним через канцелярию в другую комнату. Здесь за единственным письменным столом восседал волостной писарь Иван Иннокентиевич Евтихиев. Ридом, около стола, стоят большой железный ящик, а сзади на стене висел большой царский портрет в раме. Иван Иннокентиевич сразу узнал отца, поздоровался с ним за ручку и тут же приступил к делу.
— Привез хлопца? Вот и хорошо Как звать-то? — обратился он ко мне.
— Иннокентий, — ответил я.
— Иннокентий так Иннокентий. Хорошо, что не Сосифат какой-нибудь, не Карп, не Варсанофий. Имена-то у вас такие, что язык сломаешь.
— Не мы ведь имена-то даем, Иван Акентич. Батюшко нарекает при крещении. Он уж приставлен на это.
— Вот он и придумывает, как бы потруднее да посмешнее. Ну что ж, Иннокентий. Приходи завтра с утра на работу. Присматривайся. Первое время будешь так ходить, а поднатореешь — положу жалованье.
Тут Иван Иннокентиевич встал, взял меня за руку, вывел в большую комнату и громко сказал:
— Вот, господа, знакомьтесь — мой новый помощник. У нас будет работать. Собственно, не работать, а учиться. Подписаренком пока будет. Присматриваться к делу. А там увидим. Так что прошу любить и жаловать.
Не успел я сообразить, как мне знакомиться с этими людьми, как Иван Иннокентиевич круто повернулся и ушел в свою горницу. Теперь я остался один стоять посредине канцелярии. Все помощники Ивана Иннокентиевича молча на меня посмотрели, и никто не сказал мне ни слова. Все остались на своих местах и занимались своим делом. Они разговаривали с мужиками, которые стояли около их столов, и не обращали на меня никакого внимания, как будто Иван Иннокентиевич не выводил меня к ним напоказ в канцелярию, как будто не говорил, что я с завтрашнего дня должен буду работать с ними подписаренком. А я стоял посредине канцелярии и не знал, что мне делать, куда мне себя девать. На мое счастье, в это время от Ивана Иннокентиевича вышел отец.
— Чего стоишь? — сказал он мне. — Ступай теперь на фатеру к тетке Татьяне. А завтра уж с утра заявишься сюда. Пошли.
Мы вышли из волости. На дворе группами сидели и лежали те же мужики. Тут же мы встретили дедушку Митрея, который только что принес откуда-то ведро пива.
— Ну, как дела-то? — поинтересовался он. — Были у самого-то?
— Да вроде в порядке, — ответил отец. — Сказал, завтра приходить на занятие.
— Ну, если сказал приходить — значит, все идет как следует. Теперь уж старанье нужно…
— Ты тут, сват, уж досматривай за парнем, — обратился отец к дедушке Митрею. — Чтобы он, значит, не баловал здесь, доходил до всего.
— А сам-то ты почаще сюды наведывайся, — посоветовал дедушко Митрей. — Следить за ним надо. Ты забеги-ко к Оксинье Ларивоновне. Она ведь тебе родня. А Иван Фомич ей деверем приходится. Пусть попросит его за парнем приглядывать.
— И то правда. Как это мне самому-то не втемяшилось? Да ведь на покосе она.
— Дома сидит. Вчерась видел ее. От фершала шла. Парнишко у нее хворает.
— Тогда надо заехать.
И мы пошли с тятенькой за ворота.
— Ну, теперь иди на фатеру, — напутствовал меня отец, усаживаясь в тарантас. — А завтра являйся сюда пораньше. Да слушай, что тебе будут говорить. Вникай! А может, к Оксинье Ларивоновне заедем?..
Мне не очень хотелось идти на квартиру к Малаховым. Тетка Татьяна с утра на покосе. И будет только к вечеру. Значит, я один буду весь день сидеть в пустом доме да ждать ее приезда. Нет, уж лучше побуду еще с отцом, заеду с ним к тетке Оксинье, а оттуда провожу его домой, в Кульчек.
Тетку Оксинью мы застали дома. Она очень обрадовалась нашему приезду и сразу поставила самовар. А потом стала снаряжать на стол. И все жаловалась на то, что совсем извелась последние дни. Сенокос пришел. Работать надо. А тут парнишко заболел. То ли обкормила его, то ли на солнце, варнак, перегрелся. Совсем было извелся. Спасибо фершалу. Дал какие-то порошки. Сегодня ребенок и спал спокойно, и желудок вроде наладился. Дальше тетка Оксинья спросила про своих родных, как они живут там в Кульчеке.
— Лаврентий на прошлой неделе в волость кого-то привозил, так забежал на минуту. Посидел немного и уехал. Я толком и не поняла, что там у них. То ли тятенька захворал, то ли мамонька. Мамонька-то, слава богу, у нас пока ничего. За седьмой десяток перевалило, а ни на что пока не жалуется. Я больше за тятеньку боюсь. Семья большая, работы много. А он лезет везде. Куда надо, куда и не надо. Надорвется еще…
Выговорив все, что у нее наболело и что она считала важным непременно нам рассказать, тетка Оксинья усадила нас пить чай и наконец спросила, зачем это мы заявились в Кому в сенокос да еще в будни, когда дорога каждая минута. Тут отец объяснил ей, что он привез меня отдавать в волость в подписаренки, что здоровьишко у меня не ахти какое и что для этой каторжной мужицкой работы я все равно мало соответствую.
— Ну что же… Может, так-то даже и лучше. Может, в люди парень выйдет, если будет стараться. Но только я тебе скажу — в волости работа тоже нелегкая. Это только говорят, что там сидят, мол, люди на легких ваканциях. А на самом деле там часто ой как трудно бывает. У нас Ваня приходит иной раз оттуда прямо сам не свой.