— И прежних гусей, видать, он спер. Я думал, может, орел утащил али чьи-нибудь собаки задрали. У Ерлыковых кобель — знаешь? Как сорвется с цепи, так и на речку — гоняться за гусями.
— Напрасно мы грешили на ерлыковского кобеля. Кобель-то оказался двуногим. Видать, и моего гусака изготовили в жаровне с луком и картошкой.
— И баба у него такая же вредная. В глаза лебезит, а за глаза ворованных гусей жарит.
— А чего от них ждать? Известное дело — шерстобиты…
Тем временем из судейской опять послышались голоса. На этот раз Сергей Ефимович и старшина говорили тихо, а шерстобит кричал. Но вот Сергей Ефимович и старшина тоже стали кричать. Они старались перекричать шерстобита, а тот старался перекричать их. О чем они кричали — понять было трудно. Но вскоре Сергею Ефимовичу, видимо, надоело валандаться. Раздался пронзительный крик: «Караул! Убивают!» — и голос Сергея Ефимовича: «Как ты бьешь! Вот как надо!» Послышалось глухое падение тела. Потом все смолкло. Тут из судейской вышел старшина и сказал одному из мужиков:
— Иди, принеси из сторожки ковш воды. Хлипкий вор-то у вас оказался. Дохлятина какая-то.
Комский мужик даже обрадовался, что шерстобита надо отливать водой. Он побежал и принес из сторожки большой ковш воды. Старшина взял этот ковш и пошел в судейскую. Но шерстобит к этому времени уж очухался. Дверь в судейскую была приоткрыта, и оттуда было хорошо слышно, как Сергей Ефимович вразумлял его:
— Теперь ты знаешь, как со мной иметь дело. Иди домой и запомни — если еще раз попадешься, я из тебя все потроха выбью.
Шерстобит встал, вытер свою жиденькую бороденку, сплюнул на пол и, шатаясь, пошел из судейской. Не глядя на комских мужиков, он прошел через прихожую и скрылся в сенях.
— Ишь, какой ферт выискался. Гусятины захотел, — словно оправдываясь, сказал старшина. — Разводил бы своих гусей да и ел бы их на здоровье.
— А как же с нашим делом таперича будет? — обратился к нему один из мужиков.
— С каким это делом?
— А как же! У меня три гуся пропали. У кума Никанора гусак потерялся. Ведь он съел! Теперь это ясно.
— А вы заявляли о пропаже этих гусей? — вступил в разговор вышедший из судейской Сергей Ефимович.
— Нет, не заявляли.
— А почему не заявляли?
— Дык чего заявлять-то. Думали, орел утащил, а может, ерлыковский кобель съел. Он ведь как сорвется у них с цепи, так сразу на речку и начинает полысать за гусями. Только перья по сторонам летят.
— Так чего же на Ерлыкова не заявляли?
— Дык чего на него заявлять-то? Вчера его Полкан сорвался с цепи, сегодня мой Кучум. И тоже, понимаешь, сразу на речку и за гусями. Сегодня заявлю на него я, а завтра он на меня. И будем судиться, туды-сюды. А теперича дело ясное. Собаки тутака ни при чем…
— Плохо, что не заявлял. А теперь уж поздно. Не пойман — не вор.
— Как это не пойман? Мы с живым гусем доставили его на сборню.
— Ну и хорошо. Гуся своего вы получили обратно. А за кражу жалуйтесь на него в волостной суд. Двое суток тюрьмы ему обеспечено. Ты вот лучше скажи, почему ему полтора рубля за шерстобитье не доплатил?
— Как это не доплатил! Врет он, подлюга! Все до копеечки отдал!
— Смотри, как бы он тебя самого в суд не потянул…
— То ись как это в суд?! Меня в суд?!
— А вот так… Заявит, и будешь в ответе.
— Смотрите, какое дело получается! Меня же обокрал, и на меня же в суд. Ну, скажи, что за порядки пошли. Срамота, да и только! Да я век ни с кем не судился, а тут в суд с таким паршивцем. Да я завтра же отдам ему эти полтора рубля, туды его перетуды!
Тут мужики встали и, ругая на все корки шерстобита, пошли из волости. А Сергей Ефимович со старшиной расселись в канцелярии. Оба они были в приподнятом настроении. Видимо, кулачная расправа доставила им большое удовольствие.
— Ишь, ведь что придумал. Я, говорит, за долг взял у него гуся. И как это ты его? С одного удара и сразу с копылков долой. И бьешь-то вроде не особенно сильно.
— Уметь надо, старшина.
— И, главное, без крови, без членовредительства!
— Сноровка на все требуется. Ну, до свиданья. В Сисим завтра еду и в Корякову. Говорят, опять там самогон вовсю гонят.
— Да, самогон там гнать любят. Хлеб у них родится неплохо. Чего им не гнать. Ты лучше скажи: что нам делать с твоей самогонной посудой? Ведь весь амбар кадками да самогонными аппаратами забил. И во дворе-то уж все самогоном провоняло. Может, сжечь все это?
— Надо с начальством согласовать. С приставом…
Тут Сергей Ефимович сходил в судейскую, нацепил там на себя револьвер и шашку, надел свою форменную фуражку с кокардой и отправился домой.
— И бьет, понимаешь, почти без размаху… — ударился в рассуждения старшина и стал отрабатывать правой рукой прием Сергея Ефимовича. — Нет! Не то! Не выходит! Я ударю — тот стоит да «караул!» орет. А он смажет — человек сразу валится как подкошенный. Дивствительно, сноровка нужна. Без практики тут далеко не уедешь… Ну, ладно! Пиши тут свои бумаги, а я пойду в сторожку выпить чайку.
И старшина отправился к дедушке Митрею чаевничать. А я по свежим следам заглянул в судейскую. Там все было как обычно. Большой стол, диван у стены, с другой стороны стул для писаря. Все на своем месте. И ничто не говорило о том, что тут только что с боем допрашивали комского шерстобита. Только на полу виднелись свежие темные пятна — растертая сукровица. Видать, это от неумелых ударов старшины.
На другой день Сергей Ефимович отправился в Корякову, а оттуда по всем низовым селениям, то есть в Сисим, Брагину, в Убей, в Медведеву и в Гляден, и через неделю пригнал в волость целый обоз с кадками и самогонными аппаратами. Самогонщиков он не трогал, а только составлял на них протоколы. На том и кончалось дело. Самогона по волости гнали видимо-невидимо, подводы с кадками и аппаратами приходили в волость изо всех деревень. А в волостной тюрьме за самогон никто не сидел и штраф в пользу казны не платил. Судя по всему, виновные откупались у Сергея Ефимовича от тюрьмы и от штрафа. Посуду и аппараты он у них отбирал, протокол для видимости составлял, потом драл с них, сколько мог, за все это и оставлял дело без движения. Так что все было честь честью. Законность соблюдена, виновные обнаружены и наказаны, интересы казны соблюдены, и получена некоторая прибавка к жалованью.
А у нас в Кульчеке Сергей Ефимович не мог накрыть винокуров. В других деревнях народ кляузный, выказывают друг на друга. Особенно в деревнях, в которых много расейских. Они доносят на старожилов, а старожилы выказывают на них. Не успеет Сергей Ефимович приехать в такую деревню, как к нему на земскую кто-нибудь уж заявляется с доносом: у Морозовых на заимке гонят… В Черемшаном ключике гонят в два аппарата. Тут Сергей Ефимович берет сотского и десятского, двух понятых и накрывает тех самогонщиков и у Морозовых на заимке, и в Черемшаном ключике, выливает самогон и брагу, отбирает аппарат и составляет, конечно, строгий протокол, А у нас в Кульчеке не было ни одного случая, чтобы кто-нибудь выказал самогонщиков. Да и сам Сергей Ефимович, видимо, не особенно хотел ввязываться в кульчекские дела. Помнил, что у него есть там особые «друзья». Так что самогон гнали у нас спокойно, без опаски. Гнали сначала в деревне по баням, а потом, чтобы не подводить старосту, сотского и десятского, стали гнать за деревней, в Барсуковом логу. И, конечно, по заимкам.
Волостное начальство знало, что в Кульчеке образовался вроде как бы самогонный заповедник, и наезжало к нам попьянствовать. Для таких случаев у нашего старосты всегда имелось про запас несколько бутылок первача. Этот запас аккуратно пополнялся всей деревней. Гонит кто-нибудь к празднику али к свадьбе и обязательно отнесет старосте бутылочку первача. Так и велось дело. Никому не в обиду: ни себе, ни начальству.
К войне урядника с самогонщиками наше волостное начальство относилось совершенно равнодушно. Пригнал он из Коряковой или из Проезжей Комы подводу с самогонными кадками — хорошо. А не пригнал бы — еще лучше. Ивана Иннокентиевича интересовала главным образом анекдотическая сторона дела. После каждой поездки по волости Сергей Ефимович недели две рассказывал разные забавные подробности о своих самогонных похождениях. В Медведевой он застукал одного самогонщика в бане с целым чаном браги. Пойманный с поличным хозяин стал объяснять, что брага приготовлена у него не на самогон, а для лечения ломоты в суставах. Чтобы устранить всякие сомнения на этот счет, он тут же разделся и влез в чан с брагой.
А в Проезжей Коме произошел такой случай. Один раз самогонщики заранее узнали о приезде Сергея Ефимовича. Винокуренный аппарат и посуду отвезли куда-то в тайгу, а самогон, боясь обыска, решили переправить в Иржи к надежным людям. И отправили туда своего человека.
В дороге на этого человека напоролся какой-то малотесинский мужик. Он смекнул, что у того что-то в санях спрятано, и на всякий случай поехал вслед за ним. А проезжекомский мужик сообразил, что влопался с этим делом, и решил дать от него ходу. А тот, конечно, не отстает. Вот доехали они таким манером до Малой Теси. Проезжекомский мужик гонит в хвост и в гриву дальше в Иржи. А малотесинский мужик поднял у себя в деревне тревогу. Дескать, гнался за вором… Не цыган ли?.. Везет целый воз добра… Тут малотесинские мужики повскакали на лошадей, догнали проезжекомского мужика и предоставили его в свою деревню на сборню. Собрался народ. Спрашивают: «Кто таков? Куда едешь? По какому делу? Что везешь?» Тот молчит. Тогда решили обыскать его и нашли у него в санях под сеном три больших лагушки. Спрашивают: «Что это?» А тот: «Не знаю». Тогда налили ему чашку для пробы. Он выпил и опять молчит. Тогда решили сами пробовать. Сначала налили чашку старосте, потом сотскому, десятскому. Тем временем в деревне прослышали, что на сборне всех поят даром ворованным спиртом. И повалили туда. Каждому хотелось задарма попробовать крепкого первача.
К вечеру вся деревня была пьяна.