Толстый медленно и тяжко поднялся с дивана.
— Ты опять не то говоришь, Виктор. Ты зря осложняешь вопрос. Формальный момент никакого значения здесь иметь не может. Товарищ Михаил по всем отзывам ценный работник, хорошо знает боевое дело, и до сих пор, поскольку я знаю, никаких отказов от выполнения партийных указаний с его стороны не было. Почему предполагать их в будущем?
Виктор пристально посмотрел на Ивана Николаевича.
— Ты меняешь мнение. В Центральном комитете ты был первым за введение в союзы официальных представителей партий.
— Совершенно правильно, но совсем не для ограничения «феодализма» товарища Михаила, а главным образом, для перестраховки, на случай его провала. Ведь, в конце концов, все мы под богом ходим. Конечно, вы законспирированы, как никто — уже самым положением вашим. И мы охраняем это положение, как только можем. Ваше настоящее имя известно только некоторым членам ЦК, но... его величество Случай... В предвидении его хорошо бы перестраховаться двойной или тройной связью. И партийная работа в ваших союзах тоже бы не повредила: ведь программы, в сущности, социально-политической ни там, ни тут нет, а дружинники ваши, по рассказам, и вовсе дикари. Но если это вызывает осложнения...
Виктор повел плечами.
— Я, все-таки, остаюсь при своем. И уверен, не сегодня, так завтра нам к этому придется вернуться: руководство требует строжайшей централизации.
— Ну, и централизуем, — примирительно протянул Иван Николаевич. — Никто против этого не возражает. С сегодняшнего дня мы установим с товарищем Михаилом регулярные встречи: по вторникам, скажем, здесь, от пяти до шести. Подходит? Мы будем иметь информацию, он будет иметь директивы. На первое время — довольно: а там — видно будет.
Я встал и поклонился, готовясь выйти. Виктор остановил меня.
— Еще минуту. Вы читали, конечно, в газетах о казни Юренича?
— Читал.
— В правительственном сообщении, как всегда, правда и ложь. Правда в том, что Юренич убит по приговору партии, но все остальное — вымысел. Мы приготовили по данному поводу соответственное заявление. Но до опубликования его нам было бы существенно выяснить некоторые детали.
— Какие именно?
— В газетах промелькнуло сообщение, будто баба, нашедшая труп, видела перед этим в лесу каких-то офицеров. Офицерскому союзу по делу Юренича ничего не известно?
— Союзу? Нет.
— Вы как будто акцентируете: союзу? Может быть, известно лично вам?
— Мне? Да.
Толстый двинул бровями и, откинувшись на спинку дивана, тщательно и глубоко подогнул ногу.
— Что же именно?
— Прежде всего, что Юренич убит не по приговору партии.
Виктор улыбнулся снисходительной и соболезнующей улыбкой.
— То есть, как не по приговору, когда я вам докладываю, что приговор был вынесен Центральным комитетом?
— Юренич убит на дуэли.
Иван Николаевич вздергнул ногу с дивана. Виктор захлебнулся набежавшей слюной.
— Ну, уж это...
Он подумал секунду и докончил убежденно:
— Свинство.
Глаза Ивана Николаевича глядели на меня исподлобья, тяжело и остро. Холодные и чужие глаза.
— А как же записка, найденная на трупе?
— Написана одним из секундантов, чтобы навести следствие на ложный след.
Толстый засмеялся, попрежнему отводя глаз.
— Недурно придумано. Можно поручиться, что охранное клюнуло на приманку. Вы вполне ручаетесь за ваши сведения?
— Конечно.
— Вы знаете, может быть, и то, с кем дрался Юренич?
— Знаю.
— С кем?
— Со мной.
Виктор оглянулся, крякнул, притопнул каблуком и сел. За стеной детский голос уверенно и весело догнал фортепианный, одним пальцем, наигрыш:
Жил-был у бабушки серенький козлик...
— Неслыханно! Революционер, социалист — на дуэли... с приговоренным. Что же прикажете нам теперь делать?
Он был искренно растерян. Кудреватые волосы хохлились во все стороны. Я сказал со всей мягкостью, на которую способен:
— Но я полагаю, что здесь, в сущности, ничего не осталось доделывать.
— То есть как? — Он изловчился и посмотрел на меня обоими глазами сразу. — Вы не понимаете, в какое глупейшее положение вы поставили партию? Вы можете считаться партийным. Юренич приговорен был партией. Вы его убили: но — без санкции, и притом — чорт знает как! на дуэли. Можно ли это считать выполнением приговора...
— Для меня здесь вопроса нет. Право на кровь передоверить нельзя. Приговорить может только тот, кто лично своею рукой выполняет приговор.
— Вы отрицаете право приговора за ЦК?
— За ЦК и за кем угодно. Чтобы убить, нужно личное убеждение, совершенно твердое, что этот человек должен быть выброшен из жизни. Чужое мнение тут не при чем.
— А вы подумали о том, что же это такое будет, если ответственных политических работников вроде Юренича будет убивать каждый, кому вздумается!
— Я говорил об убежденности. Убеждение на кровь дается не так легко.
Иван Николаевич махнул пухлой ладонью.
— Чем дальше в лес, тем больше дров. Оставим теорию: у него явно опаснейший идеологический уклон.
— Вопрос, все-таки, остается открытым: как же быть?
— Прокламация готова, — прищурился Иван Николаевич. — Сдавай в набор. Кстати, чем вы убили Юревича?
— Рапирой.
Виктор зажал обеими руками виски.
— Это же форменный скандал! Если бы хоть из пистолета!
— Д-да, на этот раз, действительно, феодализм форменный, — посмеиваясь, потянулся с дивана Толстый. — А мне все-таки — нравится, ей-богу. К слову сказать, однако: не может случиться, что вся эта история выплывет наружу? Хороши мы будем тогда с нашей прокламацией, об’являющей акт партийным!
— Секунданты не проболтаются, можно быть уверенным. Особенно, если будет прокламация.
— А если бы вас... арестовали, например? Вы подтвердили бы, что выполнили приговор?
— Я этого вопроса не понимаю.
— Но ведь вы же убили Юренича по политическим убеждениям?
— Да.
— Стало быть — косвенно, так сказать, — вы выполнили постановление ЦК. И если вас арестуют...
— Я опять-таки не понимаю вас. Привлечь меня к этому делу могут ведь только в том случае, если станет известно о дуэли. Никак иначе, верно ведь? А если станет известно о дуэли, при чем тут приговор партии? Тогда вступят в свои права секунданты, протокол дуэли.
— А такой протокол есть?
— Конечно. Секунданты на крайний случай должны же застраховать себя: все есть, что требуется по форме.
— В самом деле, как это я не сообразил сразу, — быстро сказал Иван Николаевич. — Вопрос исчерпан. Будем надеяться, с вами ничего не случится. До следующего вторника, не правда ли?
Толстая рука прижалась к моей — теплым и крепким пожатием. Виктор, разводя глазами, сунул узловатые пальцы.
Уже в дверях я вспомнил:
— Да, к сведению. Под ворогами филер.
Иван Николаевич кивнул:
— Знаем.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
На своем столе, в кабинете, я нашел, вернувшись домой, узкий плотный серый конверт. У сгиба заклейки — герб Бревернов, под баронской короной.
Записка в две строки: Бреверн просил зайти от двух до трех, в ближайшие дни.
В четверг, через три дня, рота Карпинского заступает караул во дворце. Стало быть — до четверга. В среду?
Я снял телефонную трубку.
— 407-30.
Не отвечают. Карпинского, по обыкновению, нет дома.
ГЛАВА IXПАМЯТИ ДЕКАБРИСТОВ
Карпинский так и не отозвался на телефонные звонки: ни вечером, ни наутро. Пришлось самому поехать в полк. Казармы — старой стройки, отдельными, маленькими, одно- и двухэтажными кубиками — рассыпаны по огромному плацу, утрамбованному поколениями тяжелых солдатских сапог. Я заплутался в улочках полкового городка, меж пыльных корпусов. Пришлось спросить.
— Четвертая рота? Как до угла дойдете, ваш-бродь, округ того корпуса обернете, так она и будет, по праву руку.
Я прошел. Углами осевшие в землю, перетрескавшиеся плиты тротуара вдоль облупленной охряной казарменной стены цепляли подошву; приходилось смотреть под ноги: на перекрестке я чуть не наткнулся на стоявшего истуканом солдата.
С судками в руке, с бескозыркой на затылке, подобрав к скулам рыжие, сплошь засыпанные веснушками щеки, он тянулся застылыми глазами и ощеренным испуганной улыбкою ртом — вправо, за угол, вглубь открывшегося за поворотом плаца. Он не заметил, как я подошел; не посторонился, не отдал чести. Я обогнул его: в глаза метнулось, совсем близко — тридцати шагов не будет — распластанное на скамейке — от поясницы до коленного сгиба обнаженное — тело перед вытянутой в нитку, вздвоенной шеренгой солдат. Группа офицеров на фланге, фельдфебель, кучка солдат в стороне скамейки. Карпинский, шевеля в воздухе пальцами, то сжимая их в кулак, то снова распуская их дрожью, говорил, лицом к роте. Слов нельзя было разобрать — они шли от меня, быстро и глухо, но по нарастанию голоса, по тому, как сжималась и разжималась ускоряющимися бросками рука, было ясно, что он кончает.
Кончил. Кивнул козырьком надвинутой на лоб фуражки, и шеренги отозвались всегдашним покорным, деревянным откликом... Сто палок враз по деревянной доске...
Он отступил к флангу. Фельдфебель мигнул — всей головой, напружив мясистый простриженный затылок. Четыре солдата из кучки, перебросясь словами, разошлись в крест, окружая скамейку. Смуглый ефрейтор с серьгой в ухе, с новенькими нашивками на погонах, цыганистый и не по-солдатски вертлявый, лихо занес фасонистый сборчатый сапог и сел на растянутые по доске, опутанные спущенными штанами ноги. В один темп с ним второй — нашивочный тоже — тяжелой медвежьей ухваткой навалился на плечи лежавшего, зажимая голову и руки. Два остальных, справа и слева, лицом друг к другу, пряча глаза, встряхнули в руках, разминаясь, черные, гибкие, расщетинившиеся в стороны прутья.