— Заторопились... Глянь-ка: бёгом пошли.
— Позо́рили что, похоже...
Бежавшие один за другим пропадали за деревьями. Луг опустел.
— Что ж нам торчком стоять середь поля? Идем, что ли?
— Итти-то все же с опаской надо бы. Народ-то не зря побег. Как бы чего не вышло.
— Мало их зря бегает, — презрительно протянул Никита. — Аппретурщиков-то!
— Береженого, брат, бог бережет. Нагайкой-то окропят не велика сласть. А ежели в каталан — на выпись из столицы? Переждем, чего тут.
— Ходим, — решительно сказал Бирюков. — Тут у нас местечко одно, особо приспособленное. Приходилось, когда, отсиживаться.
Мы втянулись в лесок. Похрустывал под ногою сухой, заждавшийся осени валежник.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
За валежником — папоротниковая заросль.
— Осторожней, товарищи, папоротника не ломай, приметно.
Опустились, отгибая перистые в рыжих завитках шершавые листы — в сырую, мшистую низинку.
— Здесь.
— Вот те и приспособлено!
Вправо, влево — сквозь сетку рубчатых стеблей, сквозь жидкий перелесок, меж шапок мухоморов, багреющих по проплешинам заросли, под чахлым березняком, — видно далеко, на выстрел.
— Тут по женскому делу и то не схоронишься. Одно слово — меньшевистская конспирация.
— Легче на поворотах, Никита!
— А вам теперь что ж, товарищ Борис? Вы будто из малых — в большие подались? Так, что ли?
— Ну и подался — тебе какая забота.
— Как не забота: у нас, чать, с большевиками по боевому делу блок: на основе межпартийного соглашения. Обольшился — мы, стало быть, с тобой как бы в родстве. Правильно говорю, товарищ Игорь?
Игорь сидит, подвернув кверху острые, щупленькие коленки. Он поджимает губы и забрасывает за ухо шнурок пенснэ.
— В родстве? — глаза тускнеют, по-нехорошему. — Наших рабочих к себе отбивать: затем только и блок.
— Чего вы, товарищ, — миролюбиво тянет Бирюков; вместе с Митрохиным, районным организатором эсеровским, он примостился на кочку, спиной в скат низины, в мягкий податливый мох, и благодушествует. — Отмитинговали, так скажем, и буде: теперь опять приятели. Тем более, что у вас по мужику главный упор: рабочий для вас, как бы сказать, — по второй линии. А так ежели судить — на одном деле стоим: чего пыняться-то.
— Это правильно, — поддержал Никита. — От разговоров все: было бы дело — не было бы пынянья. Живо бы разобрались, что к чему.
— То есть как «было бы дело»? — строго спросил Игорь. — А теперь что же, по-вашему, мы делаем?
— Это как понимать, — с неожиданным раздражением сказал Никита. — Я о своем. Я вот — пятый месяц в боевой дружине. Слово-то какое! А на поверку — звание одно: наехал солдат на палочке верхом — расходись, дай дорогу! К чему нам тогда оружие дадено? Так народ ни в жизнь не осмелеет...
— Сколько раз говорено, — поморщился Игорь. — Отдельные партизанские выступления только дезорганизуют силы. Надо ждать сигнала к общему выступлению.
— Пока солнце взойдет, роса глаза выест. Чем у нас силы мало? Силы, я скажу, в‑во! Чего, говорю, ждете? Накопление! Жадность одна. За кем, спрошу, гоните? За аппретурщиками! Это разве рабочий? Ты ему о самодержавии, а он семячки лузгает.
— Не дело говорите, Никита, — вступился Борис. — А на войне как по-твоему: увидел неприятеля — так сейчас и лезь в драку? Там маневрируют, надо маневрировать и здесь.
— Война — другое, — упрямо тряхнул волосами Никита. — Там, действительно, берется винтовкой или, как сказать, огнеметом. А в нашем деле — духом надо брать. Огнеметом его разве возьмешь, самодержавие!
— Ну, о духе-то вы, товарищ, бросьте, — усмехнулся Борис, — это та же поповщина, только навыворот. Организация, средства, план — вот в чем вся сила. На этом партия и стоит.
— По-книжному, по-читаному — оно может и так, — протяжно сказал Митрохин. — Однако по жизни нашей, надо сказать, так не оказывает. Недалеко ходить: скажем, слепец.
— Что слепец? — нервно отозвался Игорь.
— Откуда у него, скажем, сила?
И Борис и Игорь улыбнулись брезгливо, но ничего не ответили.
— От правды, — учительно и твердо сказал Митрохин. — Кто как, а они правы, слепые-то.
— В чем правы?
Митрохин помолчал.
— Как уже выразить более доступно, не знаю. В жизни своей правы.
— Перед кем правы-то? — ухмыльнулся Бирюков. — Перед теми, что ли? — он мотнул кепкой в сторону лужайки. — Послушали и потекли... во сретение... Зрячие!
— Потому и потекли, что духу нет! — запальчиво крикнул Никита. — Был бы дух, небось остались бы. В кусты не поперли.
— Да что ты все: «кусты, кусты»! — в свою очередь загорячился Бирюков. — А ежели в самом деле казаки? Что ж нам, по твоему толку: башку подставлять? Приставная она у тебя, что ли?
— Не серьезно это, товарищ Никита.
— Холодного вы существа человек, товарищ Борис. — Никита поднялся на колени. — Начетчик. Вот и товарищ Игорь тоже. А у меня, да и у других ребят наших — верите — сердце дрожит. Который месяц! Все завтра да завтра. А сегодня бьют и завтра бьют. На заводе — размахнулись-было. Эх, ухнем... Стачка! Мастера на тачке вывезли — в мусор носом, любо! А он, гляди, ныне опять в книжечку пишет. А комитетские: «помолчи», говорит, да «затаись», говорит, да чтобы не громко — кружок провалишь. Вся Россия как есть на под’ем стала, а вы — кружок. Зачем тогда маузера выдали? Вот этак его под рубахой таскать?
Игорь строго посмотрел на Никиту.
— А вы что же, не знаете, товарищ, что оружие на митинги брать запрещено?
— Знаю, как не знать, — осклабился Никита. — Я его завсегда беру. Разве угадаешь, когда пригодится. Намедни за заставой подвернулся околоточный на обходе. Ночь, вокруг заборы одни. Чик. Шуму от него не много: только вонь пошла, от околотка-то.
— Ну-с, это... — еще строже начал Игорь. И оборвал. Справа из-за деревьев — почудился или нет — далекий человеческий голос.
— Кричат никак?
Прислушались еще. Крик повторился.
Никита вскочил на ноги.
— На слух — на большаке кричат, к ферме.
— Тише ты, — прижал его за плечи тоже вскочивший Митрохин. — Затаись, братцы. Человек по лесу.
— Наш! — присмотревшись сквозь папоротники, сказал Борис. — На митинг: я ему сказал — к трем часам, и оповестить не успел, что перенесли на двенадцать.
— Экой барин по обличью, — сощурил глаза Бирюков. — С тросткой, не иначе. А тоже, скажи, партейный?
Борис слегка покраснел.
— Да, и надежный партиец; давно работает, и сейчас — на очень доверенной работе. На людях редко показывается: на заводы ему ходить нельзя, чтобы не попасть на примету. Так он очень просил: на сегодняшний митинг... соскучился в затворе, без людей. Такая досада — не успел оповестить: очень с ним трудно сноситься.
Человек был уже близко. В чистенькой, проглаженной чесучевой паре, румяный, толстенький, золотые очки перед серыми, маленькими, острыми глазками.
— Коли свой — надо окликнуть. Пробродит зря, искавши.
Борис поднялся и сложил рупором руки:
— Николай!
Румяный остановился, повернул голову, подхихикнул и подошел зигзагом, тщательно давя мухоморы.
— Залегли, герои отечественного освобождения! — Он сощурил глазки за очками и снова подхихикнул. — Выбрали местечко — можно одобрить. Воздух — благодать: после подполья-то. А‑ах!
Он широко, по-карасьи, раскрыл рот.
— Хвоя, ландыш!
— Ландыш-то откуда... — улыбнулся Борис. — Вы поэт, Николай.
— Благодать, — повторил он, жмурясь. — Ну, а там как? Собрались уже?
— Простите вы меня, товарищ Николай. Не смог вам дать знать. Митинг уже разошелся.
— Разошелся? — серые глазки испуганно и злобно блеснули из-за очков. — То есть как разошелся?
— Мы начали на три часа раньше, — виновато опустил голову Борис.
— Незадача, — скривил губы Николай. — Давно разошлись?
— Только что.
— Так... А я-то думаю: кого это драгуны на шоссе лупцуют.
— Драгуны?
— Как же, как же! Тоже опоздали, по видимости. Я шел — а они по шоссе, на рысях, на рысях — в окружение метили, надо думать. Отсюда разве не слышали?
— Слышали, — хмуро отозвался Никита. — Я и то было... — Он снова вынул маузер из-под блузы.
Серые глазки дрогнули и сузились в щель.
— Может, еще у кого есть оружие?.. Вот лихо бы было. Поучили бы опричников.
— Что вы такое говорите! — возмущенно выкрикнул Игорь.
— Очень просто. До коих пор давать своевольничать. Они лупят, а мы, революционеры, смотрим. А казачье день ото дня лютее.
Никита, молча, поднялся, нахлобучил картуз и пошел, проламываясь целиной.
— Куда, Никита? Назад!
Мы все вскочили. Но Никита, не оглядываясь, пригнулся и бросился бегом, треща сучьями. Пока мы, обрывая ногами оползавший прядями мох, выбирались из низины, — он исчез за деревьями.
— Не угнаться... как пошел, — тихо сказал Бирюков, не глядя на нас.
Митрохин снял шапку и перекрестился.
— Об упокоении раба божия Никиты.
— Да что вы, в самом деле, — взялся за голову вздрогнувшими руками Игорь. — А еще в партии!
— Партия — она партия и есть. А о душе тоже подумать надо. Душу-то загубили, а? Душу-то, говорю. Где Микита? Я вот тебя спрошу, господин золотые очки.
Николай снял шляпу и отер лоб.
— Я, в сущности, не понимаю, почему он, собственно, от нас убежал? Что я сказал такого?
— Не понимаешь? — потряс всклокоченной бородою Митрохин. — Поймешь! Это, по-твоему, что?
За лесом сухо стукнули вдогон друг другу — один, два, три выстрела.
Лицо Митрохина сразу стало спокойным. Губы улыбнулись. Он тихим движением подтянул пояс.
— Что ж: пойтить и мне.
Игорь цепко ухватил его за плечи. Спавшее пенснэ нелепо и гадко плясало на шнурке.
— Нет! Нет, это уж оставьте. С ума сойти! Не пущу.
— А ты что — свечку поставишь за упокой, али в газете напишешь... и квит... барин! — снова, потемнев, хрипло сказал Митрохин. — Пусти! Шутишь, что ли? Книжку убери — о смертях дело. Ты кровь-то видишь сквозь стеклышки? Я сквозь лес вижу.