Он оттолкнул Игоря и, тяжело ступая, пошел по следу Никиты.
Николай засунул руки в карманы и тотчас вынул их снова.
— У кого еще, товарищи, есть оружие? Надо итти.
Митрохин резко обернулся и стал.
— А у тебя есть?
— У меня нет, — пробормотал Николай, растерянно оглядывая нас. — Я у них спрашиваю. У меня — нет.
— Ну, и у нас нет. — Митрохин повел плечом и медленно подошел обратно к Николаю. — Ты куда зовешь-то? Я, на уходе, не дослышал.
— Я... на выручку: если у кого есть оружие... Пойти вместе... нельзя же так оставлять.
— На выручку! — протянул старик. — Вишь ты ка кой. А я-то, было, подумал — прости ты меня, Христа ради. Ну, иди, я посмотрю. Иди, говорю.
— С вами?
— Нет, — зло рассмеялся Митрохин. — Я, брат ты мой, видишь ли, струсил. Жизнь свою пожалел. Миките-то какая выручка. Только три раза и стрелил: слышал?
А в пистоле — снаряду сколько? считал когда? Три раза, как это понимать? Больше стрелить не дали. Вот я и струсил. А ты не струсил, зовешь. Ну и пойди. Оружия нет? Вот оно, голубок. Тяни руку.
— Товарищ Борис... Что же это, в самом деле?..
— Не надо, Митрохин. Стыдно.
— Стыдно? А мне и невдомек... Ну, прости, коли обидел. Бирюков, идем к себе, что ли. Вишь она, беседа-то, расстроилась.
— Я зайду к вам, повечеру, — быстро сказал Игорь.
— Заходите, товарищ. Насчет кружка поговорить? Поговорим, обязательно. Как же! Первостепенно. Я же организатор: что же у меня — понятия нет? Обязательно заходите. Я и из ребят которых покличу. Счастливо.
— Надо и нам, — сказал Борис, глядя в лес, в сторону шоссе. — Если там, действительно... они обыщут окрестности... Товарищ Михаил, вместе?.. До завтра, Николай. В семь часов, у Фанни. Свободны?
Николай сморщился весь и облизнул широким, белым под налетом языком сухие губы.
— К Фанни — нельзя, товарищ Борис. Там... провал был.
Борис вздрогнул и остановился.
— У Фанни? Быть не может... Это же не явочная квартира. Кроме Организационного комитета...
Николай развел руками.
— Не знаю. А только... вчера у меня там встреча назначена была с Александром. Прихожу, полон двор полиции... не опоздай я, всыпался бы, как кур во щи.
Борис шагнул к нему.
— Что вы говорите! А... Александр...
— При мне на извозчика сажали.
— Александра? — задыхаясь, выкрикнул Борис. — А вы смеялись... Ландыш!.. Разве вы не понимаете, что он такое — Александр?.. Ведь это — конец!
— Ну, что вы, товарищ Борис. Сейчас уж и конец... Молоды вы... Революция не делается без жертв... Сколько на своем революционном пути я уже видел потерь... А она идет и идет, революция... Что для нее один, хотя бы и ценный, человек!
Не дожидаясь больше Бориса, я пошел через лес, к шоссе.
ГЛАВА IIХРАНИТЕЛИ
На шоссе — пусто и пыльно. Я свернул влево, по питерскому направлению.
Дорога — под уклон, мимо дач, ровненьких, как курятники. Веранда, крашеные перила, от перил вверх — парусина с красными фестончиками, от перил вниз — настурция на веревочках. Перед верандой — клумба, маргаритки бордюрчиком, бархатки и петушьи гребешки; по средине — на сером столбе — дутый шар золотого блеска или гипсовый амур. Крокетная площадка, гамак. И опять: гамак, крокетная площадка, веранда, фестончики вверх, настурции вниз...
Никита — мой выученик. А вот чего-то не принял от меня. Ушел. И уже — не первый.
Веранды, фестончики, настурции, пыль по дороге. Сзади топочат, нагоняя, ерзающие по булыжнику, неверные, словно пьяные, торопливые шаги. Обернулся: Николай. Он махнул рукой. Я остановился.
— В город? Ну, вместе пойдем. Вы не остерегайтесь: я, даром что старый партиец — и в Харькове работал, и за границей и здесь, — а, не поверите, по сие время под собственной фамилией легальнейше живу. Ни разу не проваливался. Фартит, как говорится.
Он подхихикнул, как тогда, когда подходил к нам в лесу.
— Смотрите, не сглазьте.
Он сбился с шагу и посмотрел на меня искоса.
— А вы разве верите в сглаз?
— Верю, конечно.
— Шутите, — убежденно сказал он. — В сглаз нельзя верить.
Я промолчал.
— А я за вами гнался вот почему, собственно. Мне о вас Борис кое-что говорил.
— Не верьте.
— Чему не верить? — моргнул он глазами.
— А вот тому, что обо мне Борис говорил.
— Нет, я серьезно. Я, видите ли, от меньшевиков уходить собираюсь.
— Что так? Вы же говорите: вы — давний партиец, коренной, так сказать. Как же так: вдруг уходить.
Он вздохнул.
— Сомнения у меня. Программные. Пока в Женеве был, при старших, так сказать, чувствовал под собой твердый упор. А сюда приехал...
— Жидковато? Насчет упора?
— Не то чтобы... Но надо сказать, не то. И провалы! Вы не поверите: за две недели третья типография проваливается... Литература — ни один транспорт не дошел... Как повезут, так и провалят.
— Провокация?
— Я и сам думал: докладывал Организационному комитету. Следил, и другие следили... Нет, никаких признаков. Вернее — от молодежи это: все с молодежью приходится работать — студенты, девицы... это разве работники? Очень несерьезно. А и работа из-за провалов останавливаться начала. Вот я и надумал переходить.
— Что же, переходите к большевикам — с Борисом вместе.
— Не лежит сердце, — скривился он, старательно взгоняя спиралью пыль из-под камышовой тросточки. — Узкий народ, знаете; фанатики, уперлись в одну точку. Диктатура пролетариата! А пролетариат у нас, извините, в руку сморкается. Далеко ль уедешь? Я, — он быстро оглядел меня из-под очков, — я к эсерам думаю. Как по-вашему?
— Так ведь у социалистов-революционеров программа совсем другая.
— Ну, чем же другая, — примирительно сказал Николай. — Это так на митингах раздувают, чтобы веселей было слушать: насчет аграрного и всякое такое. По существу какое расхождение: они за свержение и мы за свержение, они за Учредительное и мы за Учредительное. К тому же я — техник. Какая разница! Вы, позвольте спросить, почему не марксист?
— Может быть потому, что не читал Маркса.
Николай круто остановился.
— То есть как не читали? Быть этого не может!
— Почему не может?
— А как же вы тогда с нашими спорите?
— А я и не спорю.
— Ну, если не спорите, тогда... действительно, — пробормотал Николай. И вдруг дернулся. — Да вы опять шутите!
Придорожная тропа отошла от шоссе, на косогор, под сосны. Мы поднялись скатом. Ноги скользили на гладких иглах осыпавшихся хвой. Николай ударил себя ладонью по колену.
— Смотрите-ка! Вот сюж-жет!
У поворота, под косыми, сквозь ветви, бликами солнца, стояла черноволосая девушка в белом кружевном платье. Улыбаясь, она махнула широкой соломенной шляпой, которую держала в руке: змеями скользнули по воздуху пунцовые, яркие ленты. И из кустов, под самым ухом — ударил неожиданный и острый окрик:
— Ни с места. Руки вверх!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Из-за можжевеловых веток поднялись две безусые головы в красных лейб-драгунских фуражках; блеснули серебряные погоны на кителях.
— Сдавайтесь, Сережа! — крикнула девушка. — Вы окружены! Кама, Владимир Павлович, — держите его.
Николай, остановившийся при окрике, оправил шляпу и, не подымая головы, не прощаясь, быстро проковылял мимо. Драгуны вышли на дорожку.
— Откуда в таком виде? — Кама потыкал стеком в высокие голенища моих сапог.
— С охоты. Здравствуйте, Надя.
— Ага, теперь здравствуйте, а до сих пор где пропадали? Это называется — «друг детства»: глаз не кажет. Хорош! А вам идет: блуза, высокие сапоги... совсем, как на тех, на туркестанских карточках. Правда, Кама? Вы действительно с охоты?
— А вы почему сомневаетесь?..
Надя смеется и качает головой, прищурясь, —
Что вы,
Трущобой вы не шли,
Лохмотья ваши новы
И даже не в пыли...
— А ружье где? И этот... как его называют?.. с висюльками...
— Оставил у Назимова. Я с ним ходил.
— Проверим, — хладнокровно сказал Кама. — Папа и то говорит: надо тебя взять под наблюдение. Бывать перестал — папе не с кем в шахматы играть. Знаешь, все-таки неудобно. Что ты сестрой неглижируешь, это я понимаю: девица — какой с нее толк. Но — pere! Человек пожилой, сенатор! Надо почтение иметь. Володя, берись — кинем его, по Иловайскому, с Тарпейской скалы.
— Гоп!
Путаясь в траве, обламывая ветки налетавших на нас на скате кустов, — мы, переплетшись руками, скатились по откосу к шоссе. Надя сбежала по дорожке.
— Идем к нам. Тут совсем близко.
И вдруг остановилась.
— А тот... monsieur...
— Какой monsieur? — Я сообразил не сразу.
— Тот, что с вами был.
— Ну его... — сморщился Кама. — Где ты такого типа подцепил? Давно ли ты с бухгалтерами знаешься?
Надя ударила драгуна прутом по фуражке.
— Бухгал... Ты всегда какую-нибудь гадость придумаешь, Камка.
— Откуда ты взял, что он бухгалтер?
— По очкам и по роже. Обязательно растратчик. Этакая поганая физия. Нет, всерьез, что за человек?.. Это ничего, что ты его бросил?
— Да нет же. Он ведь, в самом деле, помощник бухгалтера нашей академии. Нагнал меня по дороге. Он — тоже в город.
— Ну, и чорт с ним! Идем к нам.
— В этаком виде? Невозможно.
— Брось! У нас сегодня чужих не предвидится.
— Меня в городе ждут.
— Ждут его! А, Надя, слышишь? А, каков! Его ждут! Успеешь. Я разрешаю тебе взять мою сестру под руку. Володя, труби поход.
Мы пошли назад, к Озеркам. Опять — веранды, фестончики, клумбы.
— До поворота. Потом налево и в гору. Мимо Бревернской дачи.
— Бреверн? Генерал-ад’ютант?
— Он самый. Как же, соседи. Надя с Магдой Бреверн — взасос. Видишь, до чего ты от дому отбился: даже таких событий не знаешь.
— Парк у Бревернов... — Надя даже зажмурилась. — Сказка! Цветник какой! Садовник говорит: полторы тысячи роз одних... Пруд...