Даша подает стакан. Стукнув о крепкие, широкие зубы, стекло запрокинулось в широко раззеванную пасть.
— Совет да любовь! Который жених-то? Энтот, што ль?
Даша прикрыла лицо рукавом. Тихие глаза смеются моим.
— Он самый. Как это у вас, Мирон Саввич, домёк: сразу признали.
Борода вздрагивает гоготом.
— Какая бы мне цена, ежели бы я без опознания! Должность. Но и то сказать: он у тебе, Дарья Романовна, — галантер. На линии как бы конторщика?
— Бухгалтер, Мирон Саввич.
— Бух-тал-тер! — снизив на почтительность голос, сказал дворник. — Скажи на милость. Где же это ты так свою судьбу нашла, девушка?
— Обыкновенно как, — опускает глаза Даша. — Бог послал.
«Гости» постукивают, переглядываясь, рюмками. Маленький кривенький солдат — из крепостного полка — внезапно оскалился усмешкой и выкрикнул:
— Горько!
И, охнув, поджал плечо под кулаком Егорова: глаза матроса — яркие, волчьи. Мирон Саввич — спиной, не видит. Спиридон до отказа растягивает мех гармонии:
Бабушка, родная, — куда кудель склала.
— Присядьте, Мирон Саввич.
— Должность! — многозначительно сказал дворник и покосился на бутыль. Матрос снова наклонил булькающее горло.
Пасть разомкнулась опять, уверенная и жадная. Бегут по бороде отставшие капли. Дворник отряхнулся.
— Присядьте, Мирон Саввич.
— Нельзя: должность. Ежели бы вечером...
Матрос опять гнет горло бутыли над стаканом, над рюмками.
— Не много ли будет? Разве для особого случаю.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Насилу спровадили. Однако ушел. Под шум, под гомон Даша возится с задвижкой в сенях, следя гукающие по ступеням вниз, цапающие подошвами шаги. Из кухонной двери на старые места выходят нахмуренные Ян, Онипко, Барсук. Ян морщится брезгливо.
— Окно, что ли, откройте, товарищ Беляков, водкой воняет... Нет-нет, играйте, Спиридон. Кто его знает, может быть он на лестнице слушает.
— Сколько времени зря, — сокрушенно вздыхает Даша, возвращаясь из сеней. — Но с ним очень осторожно надо: он, наверное, в охранном. Я уже сколько раз замечала: зайдет, словно случайно, и смотрит. Я на всякий случай сказала ему, что у нас сговор.
— Оно и верно, сговариваемся, — улыбнулся Онипко. — Или, точнее, сговорились уже. Можно так считать, товарищи? Гарнизонный комитет свое решение о немедленном выступлении отменяет?
Никто не отозвался. Только переглянулись делегаты.
— Значит, так? А пока — будем дальше работать над подготовкой. Перейдем к следующему вопросу: о плане. Это по вашей части, товарищ Михаил.
— План, как вы знаете, в основном установлен давно. Но кое-какие перемены придется ввести, если считать выбывшими енисейцев, — хотя мне и не вполне ясно, следует ли считать их действительно выбывшими. По прежнему — мы предполагали, что придется иметь дело только со вторым крепостным и драгунами. Очередной работой за последнее время было обсуждение дальнейших действий — после захвата крепости. Самый захват при нынешнем соотношении сил не труден.
— Вот, — кивнул Егоров. — А вы постановляете: отставить!
— Вы не прерывайте, Егоров, — повернул Ян каменное свое лицо. — Если хотите, после дам слово. К чему же пришли?
— Пока еще спорим. Предлагается так. После занятия фортов — немедля десант в Ораниенбаум, в Питер и на Лисий Нос.
— В Ораниенбаум зачем?
— Там царская яхта под парами, на случай. Обязательно надо перехватить. Удерет за границу благочестивейший самодержавнейший — не оберешься тогда возки. Главные силы — на Питер. С Лисьего Носа часть выделим на Сестрорецк и дальше — на перерыв Финляндской дороги.
— Что ж, кажется рационально. Можно считать принятым в принципе?
— Отнюдь нет. Пока за этот план в революционном штабе здешнем — меньшинство. Большинство стоит на том, чтобы не оставлять Кронштадта: боятся оторваться от базы.
— Правильно. Мы свое дело сделаем, пусть питерцы свое ладят.
— Дальше своего носа смотри! Взаим-выручка — первое дело: мало тебя учили.
— В чужом городе, как в потемках...
— В море разбираемся, в трех улицах не разберемся. Скажи на милость, велика хитрость.
Ян поднял и снова опустил веки.
— Этот план обязательно надо отстоять. Товарищ Онипко, сегодня на вечернем собрании обязательно подчеркните необходимость — абсолютную необходимость — наступательных, активных и, главное, совместных действий.
— План крепости добыли? — спрашиваю Егорова тихо. Он замялся.
— Добыть-то добыли. Только, по совести, на кой он тебе прах, товарищ Михаил? Мы, ведь не то что улицу, каждый дом в городе знаем: вошли и вышли. А хлопот было — не сказать. И писаря фордыбачат и чертежник. «Попадемся, говорят, в подсудность по государственному преступлению: може, его — план — какой иностранной державе на продажу».
— Так это же план не укреплений, а города; немцам он ни к чему: продавай — не купят. Затащи-ка его под вечер, к Длинному. Я там заночую.
— Куда его переть: три аршина в нем без малого, — сердито сказал Егоров. — Как еще из управления выволокли... И тебе от него никакой радости: там ни единой надписи нет, почерчено ровно — и все тут.
— Как? Надписей нет?
— Не захотел чертежник. Это, говорит, окончательно измена. Улицу можно, и здание куда ни шло, но ежели обозначить, что к чему — измена.
— Что за чушь? Откуда вы такого чертежника взяли?
— Откуда! Свой. Мало что свой: партейный! К чужому разве с таким делом пойдешь?
— Он прав, по-моему, — кивнул, вслушавшись, Онипко. — Об умысле каком-нибудь, само собою разумеется, не может быть и речи. Россия дорога по-настоящему только нам, революционерам. Но случайность — не исключена. План может попасть хотя бы в руки полиции. Можно ли быть спокойным, что из полицейских рук он не окажется где-нибудь в немецком генеральном штабе?
— Да я говорил уж, он никакого военного значения не имеет; а планы военного значения у немцев, наверное, давным-давно есть.
— Пусть даже так. По-моему, план надо бы сейчас же уничтожить. Как ваше мнение, Ян?
Ян задумался.
— Товарищ Михаил из штабных, у него, так сказать, традиция плана, — вступил Арнольди, вольноопределяющийся; в комитете он единственный интеллигент. — Моя мысль: плана вообще никакого не надо. Просто: в солнечный радостный день вывести все экипажи в манеж, с оркестрами, со знаменами, с барабанным боем. Там — речи, энтузиазм. Все об’единятся, воевать будет не с кем. Енисейцы? Драгуны? Против такого мирного захвата никто не выступит.
— Ну, так рассуждать — только дезорганизовать работу, — сухо сказал Ян. — О необходимости плана двух мнений нет... Но о десанте, конечно, вопрос спорный. И, думаю, сейчас его не будем, в пленуме, решать. Время терпит: пусть они сначала в штабе договорятся. Переходим к следующему пункту порядка дня: доклад товарища Онипко о положении в Государственной Думе.
Я встал.
— Ян, мне хотелось бы с’ездить на «Громобой». Я достал письмо туда, одному офицеру, для предлога: побеседую с ними, как дела на эскадре. Здесь я больше, очевидно, не нужен. Ежели что, дайте знать Длинному. С рейда я вернусь к нему.
— Вы разве не выступите по докладу? — начал Ян. — А впрочем, и в самом деле, езжайте.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
На пристани я нашел катер с «Громобоя», но команды не было. Пришлось взять частную шлюпку.
ГЛАВА IIНА «ГРОМОБОЕ»
Шлюпка ошвартовалась у трапа. Вахтенный мичман, в задранной на затылок фуражке, хмуро оглянул мой не слишком свежий костюм, но просветлел сразу, когда я назвал Берга.
— К Павлику? А я, было, думал... Он в кают-компании, наверно. У нас совещание сейчас... Жеребьев, попроси старшего лейтенанта Берга.
— Есть.
Матрос медленно пошел ко входу в рубку. Мичман покачал головой.
— Чорт его знает, пришли из плавания — не узнать Кронштадта. Распустилась матросня, не поверите. Приходится меры брать.
— Я не во-время, пожалуй? Если идет совещание...
— Да нет, не имеет значения: это насчет стачки. У нас ведь сейчас офицерская стачка.
— Стачка? Вы стали социал-демократами?
Он оглянулся на фалрепных, отходивших от трапа, и засмеялся.
— Стыжусь признаться: никак не могу усвоить, — что это за штука «социал-демократ». У нас троих списали с корабля за брошюрки: кока и двух артиллеристов. Я полюбопытствовал. Листал, скажу вам, листал: невероятно. Какая-то прибавочная ценность или что-то в этом роде. Кому это интересно? Ерунда какая-то... Неужели это можно читать? А вот и Берг.
Лейтенант был красен и что-то бормотал, подходя. Протянув неуверенно руку, он поморгал глазами, припоминая.
— Если не ошибаюсь... видались у Феди Ячманинова?
Он отвел глаза от моих непроутюженных брюк и со вздохом накренил черные баки.
— Почему он, в сущности, покончил с собой? Мне писали, но так неопределенно... В связи с Цусимой? Он ведь коренной морской семьи: не пережил?
— Он мне еще года два назад говорил о самоубийстве.
Берг снова вздохнул и оглянул злым взглядом пустую палубу.
— Как знать? Может быть, в конце концов, он выбрал лучшую долю... Какие неимоверно подлые времена!
Я достал конверт.
— Зная, что я буду в Кронштадте, Лидия Карловна просила обязательно повидать вас и лично передать это.
Тусклые глаза лейтенанта вспыхнули.
— Лидия Карловна! Как мне благодарить вас за эту исключительную любезность... Вы разрешите?
Он разорвал конверт и, щурясь, пробежал глазами неровные, косящие, короткие строчки.
— Вы не откажетесь передать: будет свято исполнено, как завет Sainte-Vierge. Удивительная девушка — Лидия Карловна, неправда ли? Но я должен еще и еще извиниться перед вами: мы слишком долго стоим у порога. Вы не откажетесь сойти в кают-компанию? Командир будет рад пожать вашу руку.