— На всякий случай: адрес?
— Есть в телефонной книжке.
Мы вышли. Следом за нами, запахиваясь на ходу, вышло трое чужих.
— Лора в двух шагах отсюда, — сказала, не глядя на меня, княгиня, когда автомобиль стронулся с места. — Эти господа способны отравить наш сегодняшний обед... Какой ужас, этот бедный белокурый! Я ужасно испугалась: Лауниц упал, как шуба с вешалки. Это так страшно! Я не очень некрасиво кричала, скажите? Мы увеличим наш маленький круг, у нас есть на это время. Вы не возражаете?
Автомобиль, вздрагивая на рессорах, выезжал за ворота. Княгиня взяла трубку.
— На Удельную и — дайте ход, шофер.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
По Каменноостровскому вверх — к островам. Княгиня, отвернувшись, смотрела в окно. Потом спросила:
— Что вы думаете делать?
— Я не понял вопроса, княгиня.
— Вы не поедете к этим... жандармам?
— Нет, конечно.
— Из брезгливости или...
— «Или». Брезгливость сама собой.
— Вы давно уже?
— Давно.
— Странно. Мне никогда не приходило в голову. Только сегодня, когда я держала вас, там... Дикое ощущение... точно не вас — его. Потом открыла глаза — нет: он у перил, с бородкой. А когда подошли жандармы, я уже знала наверное: это — за вами. Не говорите, не надо.
Она быстро оглядела меня, улыбнулась и повторила:
— Не говорите, не надо. Мы едем обедать к Лоре. Я не хочу сейчас ни о чем таком думать.
ГЛАВА VIIIПОСТРИГ
У Лоры рассказ о смерти Лауница не произвел впечатления. Чегодаев — крупнейший из «новых», на военных поставках набивших состояние богачей, переменивший с высочайшего разрешения фамилию при переезде в новый особняк, — метал банк: ему не везло несказанно: он проигрывал, с довольной улыбкой выбрасывая крупные бумажки жадно тянувшимся к ним — аристократическим, породистым рукам. Толпившиеся у стола игроки недовольно переминались поэтому, выжидая окончания рассказа княгини. Перерыв — кто знает! — перемена счастья.
Княгиня кончила. Кто-то сказал: «Ужас!» Кто-то пожал плечами:
— Профессиональный риск. С этим приходится считаться.
— Его предупреждали словом и делом. Из трех тамбовских усмирителей оставался только он один.
— В самом деле: Луженовский убит. Богданович убит.
Лора сжала руки:
— Ужас! Скоро нельзя будет по улицам ходить.
— Управятся! — тряхнул головой кто-то лысый и крашеный.
— Виселиц хватит.
Чегодаев щелкнул свежей колодой. Опять раскрылись прихлопнутые было бумажники, зашелестели по сукну ставки.
Марфинька оглянула меня.
— У вас есть деньги... дома?
Я отошел к столу и бросил на второе табло оказавшуюся в бумажнике двадцатипятирублевку. Первая талия: дана, дана, дана.
Банкомет, улыбаясь попрежнему, расплатился. Игра продолжалась.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Уже три раза Лора, капризно и настойчиво, напоминала, что пора обедать. Но «полоса» шла попрежнему. Чегодаев проигрывал, — и игроков нельзя было оторвать от стола.
Княгиня сделала мне знак глазами. Я снял последний свой выигрыш и отошел за нею вглубь гостиной. Она села на козетку, оперев о колени локти: поза, которую в «свете» прощали только ей одной, — и спросила коротко и строго:
— Сколько?
— Я не считал: тысячи две или три.
Она кивнула.
— Время идет.
— Вы склонны сократить вашу программу, княгиня?
— О-бе-дать! — в четвертый раз крикнула Лора. — Господа, я играю сегодня: в семь с половиной, не позже, я должна быть в театре. Вы хотите, что я играла голодной?
— Муж будет недоволен, — медленно сказала Марфинька. — И будет по-своему прав: дело немного походит на скандал. Конечно, я все сделаю, чтобы не скомпрометировать его...
— Что сделано — сделано, княгиня.
— Вы — ребенок, несмотря на все, — пожала плечами Марфинька. — О разговоре там, в клинике, не знает никто: два жандарма и труп, это — не свидетели. То, что я сделаю сейчас, — будут знать все. Уверяю вас, на меня не ляжет ни малейшей тени.
— Что же вы сделаете сейчас?
— Скажите по совести: у них могут быть какие-нибудь серьезные данные?
— Если среди тех, с кем я работал, есть провокаторы — да. И потом...
— И потом?..
— Я не уверен, что мой пригласительный билет не в кармане фрака, там — на лестнице.
Княгиня вскинула голову.
— Вот как? Тем более. Так вот: на четверть часа телефон в вашем распоряжении, и вы можете делать что угодно. Через четверть часа я звоню в это их управление... ну, туда, на Тверскую... что вы — здесь, и... кончаете обедать.
— Сигнал, чтобы они спустили собак?
— Гончие давно уже рыщут по вашему следу... Эти сани — боком на ухабе... Какая лошадь! Они угнались за нами до самой Поклонной горы.
— По городу мы не могли развить скорости, а за городом — глубокий снег... Только когда мы вышли на шоссе...
— Да, да. Но если бы этот звонок и был сигналом...
Она встала, выпрямилась и сказала высокомерно, цедя слова, как тогда, на лестнице, в разговоре с полковником:
— Надеюсь, вы не думаете, чтобы княгиня Багратион способна была укрывать революционеров...
— Вы уже укрыли.
Тонкие губы сжались.
— Это только чувство жеста. Вы по моей вине попали в эту западню: без меня вас не было бы на освящении. Я уровняла снова, — сколько могла, — шансы игры. Только.
Она снова опустилась на козетку.
— Вы для меня теперь, когда я знаю, — пленник-гладиатор, скиф. Я выпускаю вас на арену. Но если вы не отобьете удара, — поверьте, я первая опущу палец к земле: «Добей его! Pollice verso!»
Лора подошла к нам, досадливо потирая руки.
— Несносно! Когда Чегодаев проигрывал, они присосались к нему. Теперь, когда ставки текут обратно в его карманы, — у них не хватает духа встать. Отчего у мужчин, даже породистых, эта подлая жадность?
— Можно ему пройти в твой кабинет, Лора? Он хочет поговорить по телефону.
Она, улыбаясь, показала на циферблат.
— Мы начинаем. Пятнадцать минут — ровно.
— Пари? — полюбопытствовала Лора.
— Если бы! Нет, рог трубит по красному зверю... Не теряйте времени.
Я вызвал номер своей квартиры.
— У телефона, — ответил низкий, невнятный, чуть хриповатый голос. — Кто говорит?
— Это ты, Сережа?
— Я, — обрадованно рявкнул голос. — Кто говорит?
— Стива Облонский, — не узнал?
— Сейчас узнал... а то... трубка чего-то... Ты откуда?
— От Карениных.
— Да, да... и я собирался. Ты один там — или еще кто-нибудь из наших?
— Все здесь: и Вронский, и Китти, и Левин.
— Очень жаль, я не смог. Нездоровится. Ты не мог бы заехать ко мне?
— Я заеду через полчаса-час.
— Прекрасно! Авек плезир! Буду ждать.
Я повесил трубку, вернулся в гостиную и сел рядом с Марфинькой.
— Что же вы? — слегка удивленно спросила она.
— Я позвонил домой: там — засада.
— Ну и что ж?
— Ничего. Я хочу послушать, как вы будете звонить в охранное.
Она взглянула на часы.
— У вас еще десять минут. Скажите что-нибудь.
— Достаточно сказать мне «срок», чтобы я считал, что он — уже прошел.
— Дикость! Вы входите в роль скифа! — она откинулась на спинку козетки и закрыла глаза.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Стулья задвигались. Игроки встали. Чегодаев, смеясь, засовывал в карман фрака толстой, обеленной манжетой рукою черный бумажник. Марфинька вздрогнула и открыла глаза.
Часы на камине пробили чистым серебряным звоном. Марфинька быстро поднялась.
— Шестнадцать минут! Я опаздываю. Куда звонить? Как это называется?
Я нашел номер губернского жандармского управления в телефонной книжке, на столике Лоры. Княгиня сняла трубку и протянула мне свободную руку.
— Это — полиция? Как? Ну да, я так и говорю. Скажите полковнику. Ах, почем я знаю его фамилию... Такой, с усами. Что значит: все?! Ну, тот, что был сегодня в клинике, когда убили Владимира Федоровича. Да, да... Княгиня Багратион.
Она переждала, закрыв глаза. Левая рука крепко сжимала мне пальцы.
— Не больно? Что?.. Я — не вам! Да, я. По поводу сегодняшнего. Я должна вам сообщить, что лицо, которое вам нужно... ну да, конечно, о ком же еще... находится сейчас здесь, на Каменноостровском, четырнадцать, квартира четыре, баронессы Лоры Тизенгаузен. Да, да. Не за что. Долго ли? Об этом я его не буду спрашивать, конечно. Это значило бы предупредить, не правда ли? Мы садимся обедать, он проходит в столовую. Больше я ничего не знаю и не хочу знать. Остальное — ваше дело. Пожалуйста. Я только выполняю свой долг, полковник.
Она положила трубку. Я поцеловал ей руку и вышел.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
У под’езда не было никого. Проезжавший лихач круто осадил лошадь.
— Прокатил бы на резвой, ваше сиясь...
Шпик?
Я прошел, не отвечая, в обратную сторону. Оглянулся: извозчик гнал лошадь дальше, к Островам. Глупо. Можно было бы взять.
До Кронверкского недалеко. Быстрым шагом я повернул с площади влево, к Выборгской. У клиник извозчик высадил больного с провожатою. Филеры не возят больных. Я нанял извозчика на Сампсоньевский.
На Сампсоньевском была в прошлом году партийная явка: провалена она? Существует и до сих пор? Сменена? В центре показываться было опасно. На вокзал? Без паспорта, во фраке? Безумие! На Гесслеровском — девяносто девять шансов из ста, что в квартире Маргариты — засада тоже...
Извозчик трусил, оглядываясь. Прошумел, самодовольно, паровик. Проспект кончался.
— Назад поверни. Проехали!
Сани завернули раскатом, торкаясь хвостами полозьев о рельсы; я перебирал в уме адреса и клички. Кого бы можно найти здесь, на Выборгской.
Булкин! Вот же к кому! Бродская, семь, кажется.