— Извозчик, есть здесь Бродская?
Он повернул платком повязанное под стеганой шапкой лицо.
— Что-то не припомню. Городовика спросим. Он должон знать.
Городовой, присматриваясь к моему цилиндру, пояснил: ехать прямо, до второго угла, налево повернуть и опять прямо. Выведет на Бродскую.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Седьмой номер. Домишка чахленький, деревянный, зябкий. Калитка звякнула ржаво. Тявкнул под ногами пес.
На крыльце — не сразу нащупал впотьмах обрывок проволоки в проверт ободранной, когда-то обитой войлоком двери.
Женский голос спросил сквозь дверь:
— Вам кого?
— Булкина, Савву.
— Нет его.
— Ладно, отпирай, подожду.
— Чего ждать! Може, он ночевать не буде?
— Будет, куда ему деться. Отпирай, тетка, зазяб.
Щеколда стукнула. Пахнуло — с паром вместе — запахом кухни и керосина. Баба в синем платке по рыжим волосам попятилась.
— Вам к кому?
Из приоткрытой двери выглянул, прячась, знакомый кривой глаз.
— А вот к нему самому... к Савве.
Дверь приоткрылась шире.
— Мать честна, кого бог принес! А я уж, признаться, было...
Савва вышел, запихивая что-то в карман.
— Какими дорогами? Фертом-то каким, мать пресвятая богородица!
— Дело есть. Куда проходить-то, Савва?
— Проходить-то сюда. Аниська, скатерть и — понимаешь: живым манером.
Он пропустил меня в дверь, успокоительно бормоча:
— Аниська — она верная! Блудливая баба, рыжая. Но насчет полиции крепче человека не найти. Муку примет — не выдаст! Не баба — прямо сказать: женщина.
Комната Саввы просторная и пустая. Сундуки по углам, кровать двуспальная, в четыре полушки, под покрывалом. Икона с лампадкой. У стола — кресло.
— Жи-вешь!
Он подмигнул.
— Подторговываем, так сказать. Я на случай билет выправил. При одном маузере, скажем, не вполне удобно в смысле околоточного наблюдения. Торгуем при случае вразнос, хотя и без гильдии.
Он понизил голос.
— А наши, как сказать... Окончательно вроссыпь пошли кои. Угорь в тюрьме. Непутевого, по старой памя ти, за заставой подранили, кровью харкать стал, богу молится, стих. Щербатый, слышь, на Москву подался... На Валаам-то так, ведь, и не удосужились. Оробел народ к посадке... Как, говорит, поедем, да как с пароходом, — тьфу! Щербатый-то и обиделся...
Аниська, неслышно ступая валенками, внесла бутылку и тарелку с грибами.
— Вот чкнем, по случаю встречи... Наконец, довелось — в настоящем-то виде. Ну и шуба! Мы все гадали за заставой: что за человек? А он вон какой! Ну — и барин!
— Тише, Савва!
— Ничего. Тут кругом все, можно сказать, свои — надежные ребята. Всяких делов видали. Огурца солененького подгони, Анисьюшка. Слышь? Огурца! С приездом, с благополучненьким.
— Я к тебе вот зачем...
— Постой, товарищ Михаил. Надлежит, по обычаю. Сначала — чкнем, во здравие. А там — и о деле.
Он опрокинул рюмку в горло и крякнул.
— Всякое, можно сказать, ел ухищрение, а лучше нет под водку, как огурец. Анисья, та больше норовит рыжик. Но это, по моему суждению, женское. Нет лучше огурца. Первая — колом, вторая — соколом. Выпили.
После четвертой Савва отдулся и сказал.
— Ну-с, теперь, до нового приятия, докладайся.
— Докладаться не долго. Охранка дозналась, на квартире у меня засада.
Савва свистнул.
— Так-с! Эт-то пошло дело насерьез. Что же делать будешь?
— Перейду на нелегальное. А сейчас, пока меня ищут, надо спешно выбраться из Питера. Прежде всего, одежду переменить.
— Одежа — дело плевое: оборудуем духом. Денег тоже дам. — Он подмигнул опять. — Я вам говорю, подторговываем. Ну, а вот с документом как?
Он задумался.
— Конечно, можно бы и у ребят позаимствовать, а только примета будет, прямо сказать, не та: рабочая примета, а ты — вон какой.
— А из монастырских... помнишь, говорили... не осталось? В монастыре — всякого звания люди.
Савва ударил по коленкам.
— Верно! И подрясник ведь твой у меня цел, ей-бо! — Он закинул голову и захохотал.
— Ой же и лихо. Была, была где-то бланка... Постой, никак под тюфяком.
Притоптывая каблуками, он подошел к кровати, отвалил тюфяк и запустил под него руку.
— Тут у меня где-то книга божественная, в ней и беганки. Во!
Он вытащил книгу в кожаном переплете.
— Рцы, отцы, во все концы, о грехе овцы, аллилуя. Сейчас, брат, дочтем до точки. Примялся, пес его...
Он растопырил рукой широкий, желтоватый бланк.
— Видел? и печать обительская и подписание. Только прописать: прозвище и куда путевое.
— Какое путевое?
— Н-на! Бланка-то какая? Которые монахи в посыл на сбор или по другой надобности, тем и дают. Видишь, как печатано. Тебе в какой город податься сподручнее?
— В Ярославль.
— А там монастырь есть?
— Зачем монастырь? Мы так просто напишем.
Булкин покачал головой.
— Негоже! Для сбора надо сверх документу еще и книжку, а книжки у меня и нет.
— Великое дело! Ежели что — скажу: потерял.
— Негоже, я тебе говорю! По сбору монахов посылают, не послушников. А ты какой монах, где у тебя волосье-то? За послушника сойдешь еще, а чтобы монах — нет. Тебя и писать надо на послух. Значит, в монастырь какой.
— Ну, тогда пиши в Киево-печерскую лавру. Я кроме ее да Троицкой лавры и монастырей-то не знаю.
— Вот ты, брат! — укоризненно причмокнул Савва. — Ученый небось, а чего необходимого — не знаешь. А ну‑сь, давай писать: ночевать-то у меня все же неподходяще будет. Я тебя к Аниськиной сестре. У нее надежно: ежели чего — скажет «гость». По монашеству-то тебе определенно: тайный женский пол нужен. Наливай-ка баночки. А я чем писать приволоку. Анись, Марфиньку сегодня видала? Нет? Тут мне к ней монашка одного спасаться желательно направить.
— Монаха? Пропади ты!
— Го-го-го! — залился Савва. — Ты к нам в камору погоди заходить.
Он шумно захлопнул за собой дверь и поставил на стол, отодвинув бутылку, пузырек с чернилами.
— Пишем. Как тебя по прозвищу?
— Пиши: Михаил Черниговец.
— Правильно. Так оно выходит — и постное и ско ромное. И-эх! «Обители святых Германа и... послушник Михаил Черниговец... по благословению отца настоятеля»... Ты его, к слову, видал — представительный старец, из кавалергардских солдат, говорят, с самого правого флангу — во здоров! «...в Киево-печерскую...»
Он старательно выводил, посапывая, писарским, колючим почерком буквы между печатными строками текста.
— А в возглавии документа смотри-кось: храм! — щелкнул он пальцем по бумаге. — Не документ — спасение душевное, иже во святых отец... Особенно, ежели при некоторой монете. Монетой снабжу, не сомневайся... Мы, брат ты мой, добро помним. Скидавай шубу-то.
Увидев фрак, он присвистнул.
— Э-эх, брат Михаил! Была, можно сказать, жизнь! Ежели как на духу, не жалко?
— Нет, Савва, не жалко.
— Круговорот, — покачал он головой. — Мы к твоей жизни ладимся, ты — к нашей. — Он повертел рукой. — Не понять. Мудрено.
И добавил, уже другим, деловым голосом:
— Сколько же за такую одежу, к примеру, плачено?
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Я переоделся в белье Саввы. Не по росту, но на первый раз хватит. Зато подрясник пришелся, как по мерке. Савва оглаживал руками талию, любуясь.
— Пояс-то ты подтяни, чтобы одно слово, по форме. Пуговицы на вороте приметил: с шиком шито: не пуговица — прямо сказать, аметист. Теперь только кудрецо запустить — и купчихе от тебя мор! Отче Михаиле, моли бога о нас... Вот насчет шубы не столь ладно. Есть у меня тулупчик, да неказист. Заскучаешь после своей-то.
— Чем тертей, тем надежней. Тащи.
— Дух от него, видишь ты. Анись!
Анисья ахнула с порога.
— Господа Иисусе!
— Истинно! — мигнул Савва. — Подходи под благословение. Инок Варсонофий, испивши кофий, в обитель возвращается: на предмет схимы. Одевайся, отведешь к Марфиньке. И чтобы там — тихо. Понято?
Анисья покачала головой и вышла.
— Теперь насчет деньги. За одежу твою я выручу, так надо думать, сот...
— Брось, Савва. У меня деньги есть.
Он метнул на меня быстрый взгляд.
— Вдосталь ли? Едешь на день, хлеба бери на неделю.
— На год хватит. Спасибо. Не возьму.
— Верно говоришь?
— Верно.
— Верно, так верно. Ты человек крепкий. А только как же это окажет: я же в прибытке.
— Тут разве на деньги счет!
Савва хлопнул меня по плечу широкой ладонью.
— Правильный ты парень, товарищ Михаил. И наделали бы мы с тобой делов! ежели бы...
— Ежели б что?
— Ежели бы не окурицылся народ. Ныне как! на работу идешь, посмотришь на него, на маузер-то и думаешь: да неужто ж... было?
— Было, есть и будет, Савва.
Он качнул головой.
— Заест нас с тобой вша, вот что будет: помянь мое слово. Эдакое было, а на поверку — памяти о нем не соберешь. Шли-то все будто в гору, а как дошли — глянько: в яме навозной, а гора-то во где. Чудно.
— Не та, брат Савва, гора. Другая. Та, наша, — за плечами осталась.
Анисья, в лисьей шубе и платке, открыла дверь.
— Идем, что ли. Хозяева ругаются там, у Марфиньки-то, ежели чрезвычайно поздно.
— Посошок на дорожку, — торопливо сказал Савва, наливая рюмки. — Чтобы счастливо, без оступки. Из монастыря-то отпиши, хотя бы на трехкопеечной. Вот бог привел...
Тулуп едко пах овчиной. Меховая облезлая шапка наползала на брови.
— Не узнать воителя! Воистину богомолец.
Он дохнул в лицо винным запахом, протягивая мокрые, скользкие губы.
— Ну, прощевай. Нет, постой-ка! Что-то я у тебя как будто часов не видел?
— Часов у меня с собой действительно нет.
— Неспособно без часов, окончательно неспособно. Выдь на кухню на минут, Анись.
— От греха, — кивнул он ей вдогонку. — Надежный человек, а все-таки, по Писанию — корысти не возбуждай.