Однажды Всеволод пришел с работы расстроенным:
— Ко мне сегодня в типографию пришел «Принцесса Греза». Говорит, «Брачная газета» замышляет литературный отдел. Хочу вас привлечь на постоянную работу!» И смотрит, подлец, куда-то в сторону.
Я вспомнил лысого журналиста в очках А. М. Громова и сразу не понял причины расстройства моего кухонного квартиранта.
— Ну, и что же из того?
— Я ни одному слову его не верю. — «Брачная газета» — только предлог.
Через неделю Всеволод пришел еще более встревоженным:
— «Принцесса Греза» опять приходил и снова завел разговор насчет «Брачной газеты». Я категорически отказался. Извинился, тороплюсь, мол, работа срочная. А он, негодяй, отвечает с улыбкой: «Все понимаю! Я к вам обязательно зайду домой и надеюсь, что уговорю». Спросил адрес. Я, конечно, не дал.
Всеволод весь вечер чувствовал себя неспокойно. Я не понимал тогда его волнения. И только в 1958 году, когда я прочитал воспоминания А. Оленича-Гнененко «Суровые дни», опубликованные в «Сибирских огнях», мне все стало понятно. Оленич-Гнененко прямо называет «Принцессу Грезу» доносчиком, который выдавал контрразведке прежних товарищей. До прихода белочехов в Омск он сотрудничал в советских газетах, а после переворота писал фельетоны о советских работниках, уже очутившихся за колючей проволокой в лагере. Подписывался он разными псевдонимами: А. Матвеев, А. Матвеевич, Аргус.
«Принцесса Греза» оставил Всеволода в покое, но спустя некоторое время появился новый «любознательный товарищ». В воскресенье рано утром к нам неожиданно пришел юноша, — с ним у Всеволода было шапочное знакомство. Не помню его фамилии, но звали его Жуазелем. Он выдавал себя за полуфранцуза, полуартиста и полупоэта. Жуазель завел разговор об Олениче-Гнененко, восхищался его стихами. Всеволод отвечал ему неохотно. Когда юноша, посидев полчаса, ушел, Всеволод сказал:
— Это шпик! Надо уничтожить все, что может вызвать подозрение.
В тот же день Всеволод покинул мой дом. Мы решили временно прекратить свою деятельность, но вернуться к ней уже не пришлось.
Летом 1919 года красные войска пошли в наступление. Колчак объявлял одну мобилизацию за другой. Колчаковская армия разваливалась. Осенью Всеволод при помощи Антона Сорокина устроился наборщиком в походную типографию. Мы с Георгием Ивановичем перешли на положение дезертиров, а на другой день после прихода Красной Армии в Омск уже выпускали «Известия Омского ревкома».
«Известия Омского ревкома» просуществовали недолго. Из Петропавловска приехала редакция «Советской Сибири» во главе с Е. Ярославским. Я стал там работать выпускающим.
Через месяц я свалился от сыпного тифа и мое место выпускающего «Советской Сибири» занял Всеволод Иванов.
Мы расстались со Всеволодом Вячеславовичем в Сибири в 1920 году. Он мне часто писал, сообщая о своих успехах в столице. Но в моем архиве уцелели только два письма тех лет.
В 1923—1924 годах я стремился попасть в Москву и просил Всеволода помочь мне устроиться с постоянной работой в редакции какой-нибудь газеты. Он сразу отозвался:
«10 мая 1923 года. Москва.
Дорогой Николай Иванович! На счастье — получили сегодня Ваше письмо, а то я уезжаю в Ялту и возвращусь к осени. Я приехал сюда только на минутку..
Теперь о деле. Место достать в Москве не трудно, но очень трудно устроиться с квартирой. Если Вы предпочитаете переехать в Питер — это было бы легче. Там бы я смог — хотя бы на время — предоставить Вам пару-другую комнат в своей квартире. Опять беда: написали Вы поздно, а я в Москву возвращусь не раньше сентября-октября. Живу все лето в Крыму. А без меня самолично устраиваться трудно. Во всяком случае, если вздумаете ехать в Питер, настоящее письмишко будет Вам пропуском в мою квартиру: прос. К. Маркса на Выборгской, дом 4, кв. 6.
Привет супруге Вашей Александре Георгиевне.
Пишите в Ялту: Чукурларская ул., дача № 12 — Всеволоду Иванову».
А вот второе письмо:
«Москва, 26 июня 24 г.
Милый Николай Иванович, душевнейше рад получить от Вас цидульку. И получил кстати… О себе Вы сообщаете мало, а что же я напишу Вам — сижу, пишу романы, пью с Сергеем Есениным и даже имею желание его обогнать. Вот и все. Имеется у меня дочь возрастом в один год и соответственно этому такого же роста. Жена живет в Крыму, а я бросил свою питерскую квартиру и осенью имею желание перебраться в Москву на широкое житье в смысле квартирном.
Теперь о Вас, милый Николай Иванович. О Вас будет такая игра: в Москве службу очень тяжело достать, но так как Вы писатель, то кое-что возможно было бы соорудить, печатать рассказы и прочее. Но здесь невозможное дело с квартирами, чудовищное дело. Достать ничего нельзя и сделать тоже. Я живу в одной паршивой (по моей вине, правда) комнате и тщетно ищу второй год квартиры. По ордеру достать невозможно, а так нужно за три комнаты заплатить отступного чуть ли не больше ста червонцев. Таких денег жалко да и достать трудно.
Такие-то дела. Если у Вас есть желание приехать погостить осенью в Москву и посмотреть осенний сезон — милости прошу, давайте спишемся, я к тому времени устроюсь с квартирой и ко мне можно будет приехать. Из Питера я уехал потому, что город приобрел сугубо провинциальный вид и необычайно сух. И помимо всего там туго с деньгами, доставать их тяжело…
Теперь разрешите поцеловать Вас, милый друг, и не скучайте ради бога. Привет супруге.
В 1924 году я работал в Семипалатинске секретарем губернской газеты «Степная правда». В типографии среди наборщиков выделялся рослый красавец Алексей Лащевский. Он любил театр. Когда в труппе не хватало актера, его обычно приглашали играть «на разовых». Я с ним дружил и случайно попал к нему в гости. На видном месте над кроватью у него висела фотография Всеволода Иванова.
— Мой дружок! — с гордостью сказал Лащевский. — Наборщик. Артист. Талантливый режиссер. Вместе работали в Кургане, рядом за кассой стояли. В одних спектаклях играли. Как играли! В зале — мертвая тишина. Аплодисменты! А сейчас гремит на всю Советскую Россию — писатель.
Он вытащил фотографию из рамки и показал дружескую надпись на обороте, сделанную хорошо знакомым мне почерком.
Когда в декабре, получив отпуск, я поехал в Москву, Лащевский, прощаясь со мной, настоятельно просил передать Всеволоду поклон:
— Я знаю: кого-кого, а старых друзей-наборщиков он не забывает!
Всеволод Вячеславович жил на Страстном бульваре, в цокольном помещении, и занимал квартиру в три комнаты. В то время он находился на вершине своей славы.
Я приехал утром. Какой-то молодой человек (звали его Томасом, фамилии не помню) жил у Всеволода и, видимо, выполнял секретарские обязанности — печатал на машинке, получал деньги, ходил по его поручениям.
Я передал привет от Лащевского.
— Ну, как же, помню его отлично. Работали в типографии вместе. Хороший парень, все умеет: и на сцене играть, и стишки писать, и выпивать. Но… настоящего таланта нет. Вернетесь домой, расскажите обо мне, как я живу. Разумеется, привет передайте.
Жил Всеволод Вячеславович широко, хотя и жаловался на нехватку денег. В день моего приезда поздно вечером в двенадцатом часу к нему стали съезжаться гости. Было много знаменитых писателей, не менее знаменитых актеров МХАТа и видных общественных деятелей.
Здесь я познакомился с Воронским, Пильняком, Бабелем.
В ноябре 1927 года я переезжал из Алма-Аты в Новосибирск — работать в редакции «Сибирских огней».
В Москве, как обычно, зашел к Всеволоду Вячеславовичу. Он уже мне писал, что к десятой годовщине Октября МХАТ ставит «Бронепоезд 14—69». Сам К. Станиславский поставил спектакль. Билет в театр достать было немыслимо, но автор устроил мне пропуск. Нужно ли говорить, что «Бронепоезд 14—69» потряс меня, я был взволнован успехом актеров и успехом моего друга.
До поздней ночи мы разговаривали с Всеволодом о спектакле, огромном событии в театральной жизни того времени. Впервые со сцены МХАТа зазвучали новые голоса героев гражданской войны — партизан.
— Большевик Пеклеванов — это, конечно, Афанасий? — спросил я.
— Не совсем. В какой-то степени. Разумеется, я много о нем думал, когда создавал образ Пеклеванова. Афанасий был загадочный человек. В его жилах текла холодная кровь якута. Я бы сказал, рассудочная кровь отважного человека. Он был настоящий конспиратор, мало говорил, но делал много. Во всяком случае несравненно больше, чем мы могли тогда предполагать…
Этот разговор с Всеволодом мне вспомнился теперь, спустя сорок лет. Хочется сказать несколько слов о судьбе «товарища Афанасия».
Совсем случайно мы встретились, если не ошибаюсь, в 1937 году с Афанасием Алексеевичем в здании московского телеграфа на улице Горького. Он остановил меня, и я обрадовался неожиданной встрече. Афанасий куда-то торопился, мимоходом сказал, что работает в Якутии, приехал в срочную командировку. Вспомнил Петрова, Всеволода, Рябова-Бельского, Неклюдова.
— Хотел бы я повидать Всеволода Иванова, — сказал он. — Большой, умный писатель, все книги его прочитал. Но на этот раз времени нет. Тороплюсь. Уже билет в кармане.
Афанасий не сказал мне, что он занимает высокий пост. Человек он был скромный.
И совсем недавно Г. И. Петров написал мне из Нальчика, что Якутская республика отпраздновала 80-летие со дня рождения революционера-большевика Афанасия Алексеевича Назарова-Наумова…
На другой день мы расстались с Всеволодом Вячеславовичем.
— Я напишу письмо Оленичу, — сказал он. Александр Павлович заведует отделом печати Сибкрайкома. Зайдите к нему. Человек он прекрасный и, если потребуется, всегда вам поможет.
Всеволод Вячеславович написал несколько строк.