Я привез письмо Оленичу-Гнененко. Мы с ним один раз встречались в Омске. С тех пор прошло семь лет. Александр Павлович почти не изменился. Мы просидели целый вечер. Я рассказал о постановке пьесы «Бронепоезд 14—69» на мхатовской сцене. Оленич жадно слушал и вспоминал семнадцатый год в Омске, Всеволода, тюрьму, лагерь, Антона Сорокина.
Уже не помню в связи с чем я сказал, что Всеволод был в семнадцатом году интернационалистом.
— Откуда вы взяли?
— Всеволод сам говорил.
— Неверно. Он был тогда коммунистом. Когда я командовал пулеметным отрядом, мои красногвардейцы его до одного были коммунистами. И среди них был Всеволод Иванов. Это-то я хорошо знаю!
В 1928 году я работал секретарем «Сибирских огней», а через три года перебрался в Москву.
Благодаря «Азии» я познакомился со многими писателями Москвы, и когда редакции журнала «Красная новь» потребовался ответственный секретарь, Всеволод предложил мою кандидатуру. Все члены редколлегии охотно приняли меня в свою среду.
Я проработал в журнале три года. При мне сменилось три редактора. Но Всеволод Иванов, оставаясь неизменным членом редколлегии, все время ведал и прозой и поэзией. Авторитет у него был огромный. Он уделял большое внимание молодым писателям и, естественно, симпатизировал сибирякам.
Была у него хорошая черта — он умел поддержать попавшего в беду писателя.
С бывшим редактором «Сибирских огней» Владимиром Зазубриным я переписывался и рассказал Всеволоду, что Зазубрин пишет роман «Горы». Всеволод поговорил с Фадеевым и заинтересовал его. Я написал Зазубрину и получил ответ:
«Дорогой Николай Иванович, Ваше письмо удивило меня. С какой стати Фадеев будет искать меня. За заботы Вам спасибо большое. Напрасно Вы только обставляете все такими вещами… Я, Николай Иванович, человек без роду и племени, что называется, и отлично знаю, что не меня искать, а мне его искать надо… Передайте привет Всеволоду Иванову. Скажите ему, что я еще ни от одной столичной редакции не получал приглашения печататься. Он сделал это первый. Таких вещей я не забываю».
Всеволод Вячеславович умел и любил заботиться о молодых писателях, особенно он любил сибиряков. Он поддерживал своего павлодарского земляка Павла Васильева, омича Леонида Мартынова, Сергея Маркова, Михаила Скуратова.
В 1958 году, когда в Москве проходила декада казахского искусства и литературы, Всеволод интересовался успехами казахских писателей. Тогда вышел из печати последний, четвертый, том эпопеи Мухтара Ауэзова «Путь Абая».
— Странно разошлись наши судьбы, — сказал Всеволод. — Я — коренной житель Казахстана, — стал москвичом. Вы — столбовой питерский пролетарий — превратились в казахстанца. Я прочитал последний том Мухтара «Путь Абая». Вы переводили его с казахского?
— Вместе с Кедриной.
Он стал рассказывать о своих поездках по Казахстану — это была его родина. Он восхищался Иртышом, гигантскими стройками на Алтае, Павлодаром, Алма-Атой, горами Заилийского Алатау. А я смотрел на его белые волосы и вспоминал рассказы молодого Всеволода в крохотной каморке — тогда он называл те же самые места. Но не было уже захолустного сонного городка Павлодара, который я помнил по «Голубым пескам». На Иртыше вырастал город великих заводов, а за родной станицей Всеволода Лебяжьей тянулись бескрайние поля зерносовхоза, поднятые к жизни целинной весной пятьдесят четвертого года.
Последний раз я видел Всеволода Вячеславовича в марте 1961 года. Моему другу А. Т. Изотову нужна была поддержка в Москве. Он составил сборник повестей и рассказов Александра Новоселова «Беловодье». В него вошли лучшие вещи замечательного сибирского писателя. О Новоселове писали, но книг его не издавали. По непонятным причинам выход сборника временно задержался. Я решил попытать счастья и отправился к Всеволоду Вячеславовичу за советом и помощью, зная, как высоко он ценил талант Новоселова.
— Чепуха какая-нибудь! — сказал Всеволод. — По-моему, Казгослитиздат правильно сделал, что наконец решился издать «Беловодье». Я поговорю с товарищами.
И мы стали вспоминать осень 1918 года, когда погиб Новоселов, вспомнили его большого друга Оленича-Гнененко, Рябова-Бельского, Георгия Ивановича Петрова, поэта Юрия Сопова.
— Я сейчас пишу воспоминания о своих старых друзьях. И меня очень заинтересовал Юрий Сопов. Вы ведь его хорошо знали?
— Не особенно.
— Недавно мне пришлось разговаривать со старым чекистом. Он уверяет, что студент Юрий Сопов был коммунистом. И взрыв ящика с гранатами в приемной Колчака не был простой случайностью. Тогда погибло несколько адъютантов, а вместе с ними и Юрий Сопов — он стоял в карауле. Интересное было время, и люди были любопытные. Помните Владимира Павловича Рябова-Бельского? Одно время он страшно опустился. Мы с Феоктистом Березовским помогли ему добиться персональной пенсии. А когда началась блокада Ленинграда, Владимир Павлович вновь воспрянул как поэт-патриот. Он выступал по радио, призывал ленинградцев дать отпор гитлеровцам. Умер он от голода. А Георгий Иванович Петров сейчас в Нальчике. Пережил много, но сохранил прежнюю душевную чистоту.
На прощание Всеволод Вячеславович подарил мне свой роман «Мы идем в Индию». Он вынул из шкафа прекрасно изданный в Праге том в светлом коленкоровом переплете и надписал:
«Дорогой Николай Иванович! Так как Вы все равно меня по-русски читать не будете, то я Вам дарю — по-чешски: хоть книга красивая. С прежней любовью Вс. Иванов».
А последнее письмо Всеволода я получил из Ялты. Новогодняя открытка была послана 2 января 1962 года.
«Дорогой Николай Иванович! Из газеты я узнал о Вашем юбилее. Удивился: думал, Вам сорок! Поздравляю и от всей души желаю успехов дальнейших и здоровья. Ваш роман «Гибель Светлейшего» очень понравился нашему всему семейству. Спасибо за присылку. Привет.
О болезни Всеволода Вячеславовича я узнал в начале 1963 года. Смерть его застала меня в Москве. Мне было горько, что я не мог подняться с постели (лежал с воспалением легких) и выполнить свой последний долг перед старым другом, которого я знал сорок пять лет.
ДОБРЫЙ ВОЛШЕБНИК
10 июня 1956 года я отправил в Свердловский литературный музей имени Мамина-Сибиряка письмо:
«Сегодня в нашей газете «Казахстанская правда» я прочитал заметку «Документы о деятельности писателя П. П. Бажова в Усть-Каменогорске». В ней сообщалось, что, согласно документам Вашего музея, Павел Петрович Бажов работал в Усть-Каменогорске в 1920 году членом ревкома, затем председателем укома партии, был редактором газеты «За власть Советов», а потом заведовал отделом народного образования.
Меня эта заметка удивила. В 1920 году, когда я приехал в Усть-Каменогорск, мне предложили редактировать газету «Советская власть», а не «За власть Советов», которую редактировал не Бажов, как писала «Казахстанская правда», а Бахеев».
Будучи председателем Усть-Каменогорского уездного комитета партии, заведуя отделом народного образования, выполняя огромную работу в ревкоме, он задыхался от всяческих нагрузок. И когда я приехал в Усть-Каменогорск, Павел Петрович обрадовался, довел меня до типографии, где помещалась редакция газеты и стоял колченогий стул редактора. Он вручил мне редакционный портфель, тонкую папку с селькоровскими письмами, познакомил с рабочими и, пожелав успеха, отправился в уком партии[3].
Я разговорился с заведующим типографией Божко, молодым, быстроглазым человеком, щеголявшим военной выправкой.
— Бахеев удивительно энергичный человек, — сказал он с восхищением. — Обратите внимание, чем человек ниже ростом, тем больше в нем развита энергия. Я давно это приметил. Вы на его пышную бороду не смотрите, ему всего сорок лет. Как говорится, мал золотник, да дорог. Так вот, когда Колчака выгнали, Павел Петрович затеял газету издавать. При белых тоже газета выходила, но владелец Горлов накануне прихода красных со злости утопил всю типографию в Иртыше. Не хотел, чтобы большевики печатной агитацией занимались. Сволочь был жуткая, рабочих без куска хлеба решил оставить. Но не удалось, Бахеев с помощью рабочих вытащил типографию… Канители было много в порядок ее привести, но кончилось все благополучно. Газета хоть не каждый день, а выходит.
По словам Валентины Александровны, вдовы покойного писателя, Павел Петрович на Урмане вел подпольную работу под измененной фамилией. Произошло это потому, что писарь, выдавая ему справку, удостоверявшую его личность, допустил ошибку: подлинная фамилия Павла Петровича писалась не Бажов, а Ба́жев от слова «ба́жить» («Не ба́жи, себе не наворожи»). Писарь написал небрежно, расчленив букву «ж» на две — «х» и «е». Так получилась новая фамилия Бахеев. Против допущенной ошибки Павел Петрович не стал возражать.
После разгрома партизанских отрядов Павлу Петровичу пришлось скрываться в лесах и болотах. При содействии барабинских железнодорожников он добрался до Барнаула, где местные большевики помогли ему получить должность страхового агента в Змеиногорске и отправили его в Усть-Каменогорск, на стык двух губерний — Семипалатинской и Томской, разделенных Иртышом.
Явка у Павла Петровича была в домике Матрены Антоновны Рябовой, жившей в поселке Верхняя Пристань. Поселок входил в Бобровскую волость Томской губернии, а Павел Петрович уже знал, что работать ему придется в Семипалатинской губернии, в городе Усть-Каменогорске. Для подпольщика и страхового агента было удобно обслуживать сразу две губернии. Никому и в голову не могло прийти, что свободно разъезжающий по двум губерниям страховой агент ведет незаметную, но важную подпольную работу, а попутно страхует от пожаров имущество, посевы, скот, строения.
Внешность Бахеева в те трудные месяцы тоже сыграла свою роль. Он был очень невысок ростом, говорил вежливым голосом. Нет, никто из мужиков не мог бы заподозрить в нем опасного большевика, скорее он походил на мелкого чиновника или на бывшего священника.