— Вы взяли с меня подписку, что я не буду продавать книгу за деньги, — сказал я. — Я раздавал бесплатно, а насчет портрета никакого уговора не было. Сибиряки Рузвельта не знают, а Антона Сорокина не только знают, но и любят за его талант. Вот почему я счел возможным заменить портрет неведомого американского президента своим!
Разговоров было много, но в конце концов все обошлось. Спасла репутация сумасшедшего, прочно приставшая ко мне. Я записал тридцать три скандала Колчаку, тринадцать выдумал, остальные действительно были.
…Недавно я нашел в своей библиотеке первый номер журнала «Настоящее» за январь 1928 года. В нем опубликованы «Семь скандалов Антона Сорокина». Истории с комендантом и винтовкой, а также с портретом Рузвельта в них нет. А в вышедшей в Новосибирске книжке А. Сорокина «Напевы ветра» напечатаны двадцать девять скандалов. Историю с заменой портрета в шестнадцатом скандале Сорокин рассказывает иначе, чем рассказывал ее мне в 1919 году. Надо полагать, в основе все же лежит подлинный факт.
Февральская революция проходила в Омске так же, как и в других больших городах. Народ, приученный молчать, заговорил. В первые дни свободы митинги возникали стихийно, привлекая многие сотни слушателей. Среди них были рабочие, железнодорожники, служащие, солдаты, освобожденные революцией ссыльные большевики, меньшевики, эсеры. Лезли на трибуны все, кому было не лень, главным образом обыватели. Выступали сектанты, какой-то бородач в рясе и с крестом на груди. Антон Сорокин не мог упустить случая выступить на митинге с пропагандой своих взглядов на затеянную капиталистами мировую войну. Писатель, написавший «Хохот желтого дьявола», пользовался любимыми образами своего романа.
Антон Семенович вспомнил о грандиозном женском митинге. На нем выступали и кухарки в платочках и барыни в шляпках. По его словам, он никогда не описывал любовь женщины. И на этом митинге он объяснил причину своего поведения. В обществе, где все продается и покупается, красивые женщины, как правило, выходят замуж не за талантливых, хотя и нищих, людей, а за богатых, зачастую за стариков. Они забывают, что жадность к деньгам определяет потомство.
— Почему ни одна из вас, — сказал Антон Сорокин, оглядев сотни женских лиц, — не захотела иметь талантливого ребенка от меня, гениального писателя.
Участницы митинга почувствовали себя оскорбленными. Поднялся вой:
— Долой! Долой! Гоните его, наглеца!
…Весь 1919 год мне пришлось провести в Омске. С чувством благодарности я вспоминаю помощь, оказанную мне Сорокиным в те дни, когда я находился на нелегальном положении. Гостеприимный дом Антона Семеновича был застрахован от внезапных обысков непонятным покровительством японского дипломата генерала Танака и либерально настроенного полковника, работавшего в Осведверхе.
После прихода Красной Армии редакция «Известий Омского разгрома» помогла мне устроиться с жилищем — выдали ордер.
Вскоре я отправился к Сорокиным и нашел взволнованную Валентину Михайловну.
— Антошу арестовала чека.
— Не может быть! Это недоразумение.
Виновником недоразумения был сам Антон Семенович. Не знаю, в связи с чем его пригласили в чека и по обычаям того времени предложили заполнить анкету. Он обстоятельно ответил на все вопросы. Его биографию сына купца-богача в городе знали хорошо. Настороженное внимание вызвал ответ на вопрос: каким обладаете имуществом? «Имею два пуда рукописей стоимостью в два миллиона золотых рублей!» — с гордостью написал Антон Сорокин.
Вернулся Антон Семенович рано утром. Валентина Михайловна выслушала его рассказ и наставительно сказала:
— Не всякая шутка уместна. Это тебе хороший урок, Антоша!
В 1920 году я переехал из Сибири в Казахстан. Через несколько лет мне пришлось проездом побывать в Омске. Я зашел к Антону Сорокину на Лермонтовскую улицу. В доме его было по-прежнему тихо. На столе так же лежали рукописи, свои и чужие. Он сразу заговорил о литературе.
— К Всеволоду Иванову пришла слава, сейчас он да Борис Пильняк самые знаменитые писатели в России. А ведь Всеволод как прозаик родился в этой комнате. Я первый предсказал ему славу сибирского Горького. В Сибири растет талантливая молодежь. Вы еще увидите, как советская литература будет гордиться поэтами Леонидом Мартыновым, Евгением Забелиным, Павлом Васильевым, Михаилом Скуратовым и молодыми прозаиками — Михаилом Никитиным, Иваном Шуховым.
Второй раз в сорокинском доме мне пришлось быть в декабре 1927 года. По приглашению Зазубрина я ехал в Новосибирск и по пути остановился в Омске. Антона Семеновича, к сожалению, не застал, он лежал больной в квартире своего отца.
— Антоша очень болен, — сказала Валентина Михайловна. — Туберкулез. Надо везти на юг, но он в таком состоянии, что не знаю, выдержит ли эту поездку.
Она вынула носовой платок, проглотила слезы, но не заплакала. Антон Сорокин за годы нищенской суровой жизни приучил ее к стойкости.
В марте она повезла Антона Семеновича в Крым. В последних числах он умер, прожив всего сорок четыре года. Хоронили его в Москве два писателя — сибиряки Всеволод Иванов и Феоктист Березовский.
Прошло не помню сколько времени после смерти Антона Сорокина. Директор Сибкрайиздата Михаил Михайлович Басов вызвал меня к себе и сказал:
— Я только что вернулся из Омска. Разбирал сорокинский архив. Целая груда рукописей! Я договорился с вдовой. Она кончает перепечатку и привезет книгу рассказов «Напевы ветра». Надо будет ее быстро издать. Покойник был очень интересным писателем, но, к сожалению, не шибко грамотным. Нужна хорошая редактура. Рассчитываю на Зазубрина, но Владимир Яковлевич сейчас вряд ли найдет время.
Валентина Михайловна прямо с вокзала приехала ко мне на дом.
— Я в издательство еще не ходила. Хочу с вами посоветоваться. Привезла Антошину книгу, но чувствую, в таком виде ее печатать не будут. Антоша ежедневно писал по рассказу. Напишет и сунет в папку. Таких рассказов у него тысячи. Он считал, что самое главное для писателя — точно выразить свою мысль. А о красоте фразы не заботился. Я плохо знаю сибирских писателей. Вот вы мне и скажите, кто из них смог бы быть хорошим редактором. Тогда я пойду к Михаилу Михайловичу и назову фамилию.
Она показала объемистую папку с рукописями Антона Сорокина. На глаз можно было определить объем будущей книги — примерно двадцать листов. Я пообещал ей подыскать редактора. Валентина Михайловна отправилась к Басову. Он принял ее очень сердечно, обещал все сделать. Папку с рукописями оставил у себя.
Обрадованная вдова Сорокина уехала домой. Я с ней переписывался, но приятного ничего сообщить не мог. Двадцать восьмой год в Сибири был очень трудный для литературы. Развертывалась яростная борьба двух группировок. Зазубрин уехал из Новосибирска, а на него, как на редактора рассчитывала Валентина Михайловна. Следом за Владимиром Яковлевичем по той же причине перебрался в Москву и Басов.
После его отъезда я завет разговор с Вяткиным.
— Георгий Андреевич, вы хорошо знали Антона Сорокина. Почему бы вам не отредактировать сборник «Напевы ветра». Надо сдвинуть застрявший воз с места.
— Что вы! — отмахнулся Вяткин. — Не видите, что творится? До Сорокина ли сейчас.
Антону Семеновичу не везло при жизни, не повезло и после смерти.
Перед отъездом в Москву я попросил издательского работника писателя Г. М. Пушкарева проследить за тем, чтобы сорокинский сборник не потерялся.
— Никуда не денется! — успокоил он. — Не беспокойтесь.
Когда в Сибкрайиздате затеряли рассказы Сорокина, трудно сказать. Через сорок лет это же издательство выпустило «Напевы ветра» («Дон-Кихот сибирской литературы»). Книжка была объемом около десяти печатных листов, из них на долю сорокинского текста приходилось не более восьми.
Горький в письме к Михаилу Никитину писал:
«Вам, сибирякам, следовало бы собрать все, что написано об Антоне Сорокине, и собрание очерков этих издать. После того, как будет издана такая книга, можно приняться за издание работ самого Сорокина».
Книжка Антона Сорокина «Напевы ветра», изданная в Новосибирске тиражом в 30 тысяч экземпляров, в Казахстан попала в незначительном количестве. Антона Сорокина у нас мало знают, творческое лицо писателя заслонилось анекдотами о его необычайных поступках, зачастую выдуманных. В итоге сохранилась за ним не очень лестная, но довольно прочная репутация графомана. «Делопроизводитель собственной славы» — метко определил сибирский литературовед Е. Беленький саморекламу Антона Сорокина.
Это он сам себя выдвинул на Нобелевскую премию и позаботился о том, чтобы войти в литературу «скандалистом». Он перещеголял футуристов и желтую кофту Маяковского. Наконец, он провозгласил себя «королем» сибирских писателей, поведав об этом миру в манифестах, собственноручно расклеенных на заборах.
Сознательно ли он выбрал этот путь к популярности или действительно был шизофреником?
Антон Сорокин утверждал:
— Сейчас все грамотные люди научились писать стихи, знают, что такое рифма и что такое размер, а для надежности подражают Фету или Надсону. Стихи получаются «гладкие». В редакциях они лежат сотнями. Попробуйте выбиться в признанные поэты. Наиболее находчивые начинают писать заумным языком. Явная бессмыслица, но печатают. И при умной организации дела появляется новый необыкновенный поэт. Давид Бурлюк сватал меня в футуристы, даже свидетельство выдал… Но я знаю цену этому «литературному движению…»
Антон Сорокин в статье «Заметки о литературе», напечатанной в 1920 году, определил футуризм как «производство литературного суррогата для дураков».
Антон Семенович сознательно вошел в дореволюционную литературу скандалистом, понимая, что это наиболее верный способ привлечь к себе внимание читателей, критики и вообще широкой публики.
Когда он добился признания, его стали печатать, в чудачествах и скандалах миновала необходимость.
Антон Сорокин всю свою творческую жизнь вел благородную борьбу против царской колонизаторской политики в Сибири. Он как писатель выступал в защиту тех, кого великодержавные шовинисты презрительно именовали общей кличкой инородцы — казахов, тунгусов, якутов, бурят. Казахской теме он посвятил лучшие страницы своих литературных трудов. Писатель сумел проникнуть в духовный мир казахского народа, оценить его поэзию и музыку, понять нравственный уклад жизни, его беды и радости.