— Возможно, она жива, ей еще нет пятидесяти лет.
Я поехал в Семипалатинск и нашел следы Бике. В этих поисках мне помог педагог Галиакбар. Действительно, Бике жила в Семипалатинске, Исе она нравилась, говорят, он хотел на ней жениться. Благодаря этой ниточке я написал не повесть, а роман «Крылья песни».
Заслуженная артистка Казахской ССР Макен Байзакова недавно рассказала мне любопытные подробности, проливающие свет на любовь ее отца Исы к Бике.
— В Омской области проживает Шамке Абельдинов, старый друг акына. В тысяча девятьсот тридцать первом году Иса приехал в аул, где жил Абельдинов. Весть о его появлении собрала всех жителей. Желая доставить почетному гостю приятное, Шамке запел «Куралай-Слу». Он успел пропеть только половину поэмы, как Иса вырвал у него домбру и закончил песню сам.
— Это что-то новое! — удивился Шамке. — В твоей поэме этих слов нет. Не так ли?
— Да, этих слов нет, — согласился Иса, возвращая домбру. — После я тебе все объясню.
Когда они остались наедине, Иса сказал:
— Я слушал, как ты пел про Куралай, и вспомнил Бике. Она возникла передо мной, как живая. Ведь поэму я начал писать, когда увидел ее и полюбил. Твоя песня напомнила мне мою неудачную любовь. Я до сих пор не могу забыть Бике и никогда не забуду.
Мне не пришлось видеть Александра Викторовича Затаевича, сохранившего для потомков пять мелодий Исы. В своем труде он расценил Байзакова как «образец талантливого казахского самородка. Его стихотворные импровизации на заданную тему из публики или просто на брошенное оттуда восклицание — вызывало на моих глазах удивление и восторги не только широкой аудитории, но и отдельных серьезных и компетентных ценителей».
Мой друг доктор искусствоведения Борис Григорьевич Ерзакович рассказывал:
— Иса Байзаков принимал активное участие в создании первых музыкальных спектаклей. Его песни, поэтические и инструментальные импровизации и поныне бытуют в народе, как безымянное творчество. Многие его мелодии творчески использованы казахскими композиторами в операх. Напетая им народная песня «Гакку» вошла впоследствии без каких-либо изменений в оперу «Кыз-Жибек», стала популярной по всему Советскому Союзу.
Мухтар Ауэзов высоко ценил импровизаторское творчество Исы, исключительно интересное и редкое, заслуживающее глубокого уважения и похвалы современников.
Иса Байзаков, выдающийся поэт-импровизатор, музыкант, артист вошел в историю советской литературы как первый акын, проложивший путь от устной поэзии к письменной. Его поэмы «Красавица Куралай», «Сказки пастуха», «В предгорьях Алтая», «Кавказ», «Акбопе» ждут своего вдумчивого переводчика на русский язык.
ПОЭТ-ПРАВДИСТ
Ивана Ерошина я впервые увидел в редакции дореволюционной «Правды» в четырнадцатом году. Он деловито сбросил со спины зеленый ящик и протянул Константину Степановичу Еремееву две странички, вырванные из ученической тетради. В тот день я узнал, что Ерошин — поэт, а торгует средствами для уничтожения крыс. В памяти от этой встречи остались пышные, слегка вьющиеся волосы и серые с голубизной радостные глаза юноши, похожего на некрасовского коробейника.
Стихи Ерошина я читал в «Правде». Как и многие поэты-правдисты, он посещал Народный дом графини Паниной, где в «вечерних классах» училась рабочая молодежь, самая передовая и талантливая в то время в Петербурге. При доме существовал первый в России дореволюционный театр для рабочего зрителя, созданный известными артистами П. Гайдебуровым и Н. Скарской, родной сестрой Веры Комиссаржевской. «Вечерние классы», выступления видных лекторов-марксистов и необычный театр привлекали передовую молодежь.
Война помешала Ивану Ерошину поступить в «вечерние классы»: его мобилизовали в армию.
Вновь я встретился с ним спустя пять с лишним лет в Омске в общежитии сотрудников редакции «Советской Сибири». Доброволец-красноармеец, он пришел в Омск с политотделом Пятой армии, разгромившей Колчака. Здесь Ерошин и остался работать в редакции газеты «Советская Сибирь». К нему очень душевно относился редактор Емельян Ярославский, сотрудники полюбили его за тихий нрав, и в Сибири рязанский поэт обрел вторую родину.
У меня на столе лежит первый номер журнала «Сибирские огни», выпущенный в 1922 году. В нем три статьи Емельяна Ярославского, первая повесть Лидии Сейфуллиной «Четыре главы», рассказ Феоктиста Березовского «Варвара» и стихи Ивана Ерошина:
Опять зовут стада, деревни,
Под вдовьим трауром поля,
И тайной властной, тайной древней
Неизреченная земля.
Лицо туманами умою,
Землей и травами утрусь,
Пойду проселочной тропою
Читать зарю и слушать Русь.
«Проселочной тропою» Иван Ерошин исходил дороги Сибири и Казахстана, восхищаясь народной мудростью и народными песнями встречных людей. Он ночевал с охотниками в таежных избушках, в юртах казахов, с рыбаками в шалашах, на пасеках у кержаков, а зачастую и под открытым небом у костра. С котомкой за плечами пробирался звериными тропами от заимки к заимке, поднимался в седле с проводником, переваливая белки гор.
Ерошин заглядывал ко мне в Усть-Каменогорск, появляясь всегда неожиданно и еще неожиданнее исчезая.
В памяти моей осталась встреча в Семипалатинске летом 1923 года. Он приехал с легким чемоданом, сильно потертым, где хранилось все его имущество — смена белья, рукописи и толстый том Пушкина. Овчинную поддевку, папаху и валенки он оставил на хранение в деревне. Остановился он у меня и прожил почти полмесяца. Мы ходили с ним по базару, его тянуло к каравану верблюдов, приходивших с огромными тюками шерсти из-за Иртыша. Потом мы шли в кумысню, занимали свободный столик, и здесь Ерошин читал строчки задуманного стихотворения «Утраты»:
Шатаюсь на базар, влюблен в глаза верблюда, —
Какая красота горбатому дана!
Мне часто кажется — из глаз выходит Будда,
С ним кротко мудрая монашка — тишина.
Если не ошибаюсь, именно в тот приезд Ерошин впервые подробно рассказал мне о своем тяжелом детстве и юности.
— У меня жизнь была каторжная, — говорил он, — злее и не придумаешь. Батька — бедняк, на селе бедней его и не было никого, кусочки по дворам собирать приходилось. Наши деревенские на отхожий промысел ходили торф грузить, меня отец тоже послал, как я подрос немного. Тяжело было, терпел-терпел да и сбежал потихоньку в Москву. Говорили, что там рай, а оказалось — такой же мед, как и в деревне. В булочную поступил «мальчиком» баранки на мочало нанизывать, а потом ваксой и сапожными шнурками торговал. Половым в трактире работал и «газетчиком» был. Старые журналы наберешь и продаешь, как новые, за полцены. Простой читатель не разбирался, хорошо брал, думал — ворованные из типографии. Жульничество, конечно, но кормиться надо было.
Он допил кумыс и вопросительно посмотрел на меня:
— Возьмем еще кувшин? Такого напитка в Новосибирске не найдешь ни за какие деньги.
И продолжал рассказывать, увлекшись воспоминаниями:
— Помню, в тринадцатом году приехал в Питер, никого здесь не знал, земляков не было, голову приткнуть негде. На Николаевском вокзале почти неделю ночевал, залезешь под скамейку, узелок под голову и спишь, как богатый. Потом жандарм поймал: «Чтоб я тебя, сукинова сына, здесь больше не видел, иначе по этапу на родину пойдешь!» Слава богу, легко отделался, дал он мне подзатыльника и отпустил. Люди мне хорошие попадались. Дворник на Невском, душа добрая, выручил. Свел с одним хозяйчиком, тот средство против крыс и тараканов сам изобрел; добрый человек, решил помочь. Вперед товар и сундучок дал бесплатно, а главное — койку сдал дешево. Чай утром и вечером, разумеется, без закуски. Тут я вздохнул! Иногда даже полтину в день заработаешь, а двугривенный довольно просто. Деньги тогда какие были? Фунт черного хлеба — копейка. А белого в деревне я и не ел никогда. Обедал в чайных, там много дешевле, чем в трактире, а газеты и журналы тоже бесплатно читать можно было. Чайная для меня вроде гимназии была. Я ведь в церковно-приходскую школу всего две зимы ходил.
— А стихи давно писать начал?
— Еще в деревне, когда пастухом был, иду и складываю про себя, вроде как пою. Даже сам не знал, что это стихи. Записывал их поначалу все подряд, в одну строчку. Потом, когда в чайной начал читать журналы, обратил внимание, что поэты их пишут столбиком. Но обязательно на конце каждой строчки рифма получается. Тогда я первое стихотворение тоже столбиком написал и в «Правду» отнес. Еремеев похвалил.
…Приезд в Семипалатинск «правдиста», постоянного сотрудника «Сибирских огней», для начинающих поэтов был, конечно, событием. Стихи Ивана Евдокимовича Ерошина, опубликованные в сборнике «Переклик», изданном Сибгосиздатом, читали многие. Он выступал на собрании литературного объединения, беседовал с молодежью, прочитал целую лекцию о том, что следует знать начинающим поэтам.
Я вспомнил наши прежние встречи и подивился его широкому кругозору. С восторгом цитировал Ерошин строфы персидского классика Саади.
Через четыре года я встретил Ивана Евдокимовича в Новосибирске, где литературная жизнь била ключом. В ожесточенной борьбе неистовые литераторы не брезговали никакими средствами. Под сильное подозрение был взят рапповскими критиками роман Михаила Шолохова «Тихий Дон». Вместе с Сергеем Есениным и Петром Орешиным бывшего «правдиста», пролетарского поэта Ивана Ерошина поспешили зачислить в разряд «кулацких поэтов». Этот ярлык вынудил Ивана Евдокимовича покинуть Сибирь, но не помешал в 1929 году выпустить в Москве книжку стихов «Синяя юрта». В ней добрая половина была посвящена песням Алтая, подкупающим читателя предельной лаконичностью, свежестью и самобытностью.
Найдя свой творческий почерк, Ерошин продолжал работать, забираясь в самые глухие уголки Горного Алтая. Нередко он приезжал в Москву, его знали во многих редакциях, но печатали мало, хотя и уважали как талантливого поэта.