— Сорокин сейчас будет выступать! — шепнул мне Всеволод и загадочно улыбнулся: — Увидите, скучно не будет.
Чинно сидевшие литераторы оживились сразу.
— Опять начинается балаган! — прозвучал недовольный голос.
Сутулый, худощавый человек с черными усиками на желтом лице, сверкая стеклами очков, шел к трибуне с бумажкой в руке.
— Это у него манифест. Сейчас начнется!
Большинство участников собрания смотрело враждебно, меньшинство злорадно улыбалось.
Человек с усиками, ничуть не смущаясь, и даже, видимо, довольный, сел за стол.
— Сейчас я оглашу манифест Антона Сорокина!
В эту минуту кто-то выключил свет, и в комнате стало темно.
— Нарочно погасили! — громко сказал Всеволод и шепнул мне: — С ним не так просто справиться. Вот увидите!
Антон Сорокин достал из кармана толстую восковую свечу, зажег ее, поставил на столе возле себя и приступил к чтению своего манифеста. Суть его сводилась к следующему: Россия раскололась надвое. Идет кровопролитная гражданская война. Уничтожается мозг страны — интеллигенция, писатели, художники. Антон Сорокин не может молчать! Писателей нужно спасать от фронта всеми мерами! На худой конец, они могут служить военными писарями и спокойно отсидеться в канцеляриях до конца войны. Напрасно талантливый писатель Александр Новоселов не стал писарем, а полез в министры. Он поплатился за свою оплошность. Как все знают, его застрелили в роще «неизвестные» бандиты. В Сибири писателей мало, их надо беречь. Наше общество не представляет, в каких невыносимых условиях они живут. Сибирский писатель Иван Тачалов служил вышибалой в публичном доме. Поэт Игорь Славнин сидел в тюрьме за воровство. Талантливый писатель, будущий Максим Горький, Всеволод Иванов ходил с шарманкой, зарабатывая кусок хлеба, чтобы не умереть с голоду.
— Шут гороховый! — донеслось из задних рядов.
Всеволод незаметно поднялся и включил свет. Антон Сорокин потушил свечку. Он успел дочитать свой манифест и с гордо поднятой головой проследовал к своему стулу.
Еще кто-то читал отрывок из поэмы. Собрание кончилось, и мы вышли на улицу. Всеволод познакомил меня с Сорокиным. Антон Семенович пригласил заходить к нему.
Когда мы остались вдвоем с Всеволодом, он рассказал мне о гибели писателя Новоселова, эсера, убитого белогвардейцами примерно месяц назад.
— Новоселов талантливейший писатель, — говорил Всеволод, — но я никак не пойму, зачем он стал членом Сибирского правительства, да еще министром внутренних дел. Скромный учитель, работал в сельской школе, крестьяне его любили и уважали. Горький в «Летописи» напечатал его блестящую повесть «Беловодье». Путь в литературу ему был открыт широкий. А он все это променял на политическую карьеру. Жалко его страшно, человек был отличный. Мы с ним дружили…
— Ну, а насчет шарманки — это, конечно, преувеличение?
— Почему?! Мне в жизни пришлось много испытать. Я и в балагане работал, факиром был, актером, пьесы за Шекспира сочинял. Жизнь наборщика в провинции тяжелая. Весна наступит — шило в карман и шагай на все четыре стороны. Придешь угол снимать, договоришься с хозяйкой, она спрашивает: «А вещи ваши где?» Воткнешь шило в стену, пиджак повесишь и объяснишь: «Вот и все мои вещи!» Зачастую тут же от ворот поворот: «Иди, иди, миленький! Нам не подходишь!» А потом я пустой чемодан завел, и тоже большого доверия не было. За актера принимали. А это народ такой, вроде наборщиков, особой любовью не пользовался. Поневоле с шарманкой пойдешь… И подручным у торгаша работал. Возили в степь галантерею и меняли на масло. И просто бродяжить приходилось. Голодно, то весело. Все испытал и пришел к выводу, что для писателя такая жизнь необходима. Многое посмотреть довелось!
К Сорокину мы отправились в первое же воскресенье днем. Когда поднимались по крутой лестнице, Антон Семенович таинственно шепнул мне на ухо:
— Сейчас я познакомлю вас с очаровательнейшей писательницей!
Мы вошли в столовую, где за обеденным столом сидели два гостя. Никакой писательницы не было. Один из гостей, пожилой, привлекал невольное внимание длинными с проседью усами. Он что-то говорил с сильным украинским акцентом. Другой, средних лет, сверкал лысиной и очками в золотой оправе, слушая рассеянно своего собеседника.
— Рекомендую, Принцесса Греза! — Сорокин представил меня лысому господину с помятым лицом.
Тот приветливо улыбнулся:
— Громов. Литератор. Из Петрограда.
Всеволод как-то стушевался, увидев «принцессу», сухо протянул ему руку и сел рядом с усатым украинцем.
Посидели мы недолго. Всеволод сказал, что мы зашли только на одну минуту, предупредить Антона Семеновича и его жену Валентину Михайловну о лекции профессора, едущего во Владивосток, что нам надо еще куда-то поспеть, и стал прощаться.
Сорокин не задерживал, он о чем-то догадался.
— Ну, что же! Заходите, всегда рад!
Мы вышли на улицу. Всеволод сказал недовольно:
— Не мог предупредить на лестнице. Антона Семеновича хлебом не корми, любит подзавести. Потом издеваться станет: как я вас ловко одурачил.
— Но при чем тут принцесса?
— А вы «Женский журнал» когда-нибудь читали?
— Не приходилось.
— Так вот, на самом деле она, или, точнее, он, действительно «Принцесса Греза». Это псевдоним журналиста Громова, с которым вас познакомил Сорокин. Он вел в «Женском журнале» постоянный отдел «Переписка с читательницами». Давал бабам советы по самым интимным вопросам любви, а дуры даже не подозревали, что «принцесса» ходит в штанах. В Омск он приехал из центра по путевке комиссара печати и стал сразу редактировать в местных «Известиях», а после переворота начал праветь. Вообще говоря, редкая сволочь. От него надо держаться подальше. Я потому и поспешил уйти.
— Ну, а второй? С длинными усами?
— Это Оленич-Гнененко, военный фельдшер. Сочиняет плохие стишки. Сын у него замечательный, Александр Павлович. Большевик. Чудом унес ноги из Омска во время переворота. В отличие от отца талантливый поэт.
И Всеволод продекламировал:
Шли калики перехожие
От двора и до двора.
Золотые и погожие
Половели вечера.
По местам, где ели скошены,
Бродят сутемень и мгла.
Смрадным ивнем запорошены
Замшавелые луга.
— Во время переворота мы с Оленичем и живыми-то остались благодаря Антону Семеновичу. Когда белогвардейцы искали «красных» и расправлялись с ними на улицах, мы нашли убежище в квартире Сорокина. Втроем просидели у него два дня: Оленич и я — красногвардейцы — и «Принцесса Греза», опасавшаяся белогвардейцев не меньше нас. Она работала редактором в «Известиях Омского совдепа».
Так постепенно Всеволод открывал мне одну за одной страницы своего участия в революционных событиях Омска. Когда потребовалось дать отпор белочехам, Всеволод пошел в Красную гвардию и, лежа за пулеметом, защищал Омск.
Моя дружба с Всеволодом завязывалась все крепче и крепче. Вошло в привычку по вечерам бродить по городу. Постоянные прогулки объяснялись просто. Я жил в самой непривлекательной лачуге, а у Всеволода жилищные условия были еще хуже моих. Он снимал крохотную каморку, в ней двоим повернуться было невозможно. Едва втиснуты туда койка, микроскопический столик, колченогая табуретка. Под койкой помещалась корзинка с книгами и — единственное богатство! — словарь Даля. По нему Всеволод учил незнакомые слова.
Я сижу на койке рядом с ним, а он делится своими мечтами:
— Вот бы купить словарь Брокгауза и Ефрона! Замечательная вещь! Если прочитать от корки до корки, вполне заменит любой университет. Сейчас беженцы спекулируют сахарином, бриллиантами, мехами, кокаином. Была возможность приобрести Брокгауза за пятьсот рублей. Шести томов, правда, не хватало, но это неважно. Самое обидное, никто в ту минуту не давал в долг. Так и уплыл Брокгауз.
Всеволод достает толстую тетрадь в клеенчатой обложке. В ней наклеены газетные вырезки — стихи, напечатанные в курганской газете. Он вспоминает редактора Ушакова, который в 1915—1916 годах охотно помещал его патриотические частушки, разумеется, без подписи автора.
Всеволод похвастал:
— Какой-то московский профессор, фольклорист, даже в своей статье их отметил как яркое проявление народного творчества в дни войны. Ушаков был в восторге — ходил именинником!
Напечатанные, а тем более ненапечатанные стихи Всеволода мне казались футуристическими и были непонятны. Он с восторгом говорил о Давиде Бурлюке, с которым успел познакомиться на концерте в Омске.
Вообще Всеволод не пропускал ни одного концерта, ни одной лекции, которые, проездом через сибирскую столицу, устраивали «знаменитости», пробиравшиеся из Советской России на Восток.
Я помню наши первые встречи, когда Всеволод рассказывал мне о необычайной красоте Сибири. У него была книжка профессора П. Сапожникова «Пути по Русскому Алтаю».
— Если вы ее прочитаете, обязательно поедете на Алтай и влюбитесь в него! — уверял он. — И еще я вам советую, как появится возможность, поездить по киргизской степи. Побывайте в Баян-Ауле, Боровом, проберитесь в Семиречье.
Благодаря экзотическим рассказам Всеволода я десятки лет живу в Казахстане.
…Обычно мы бродили вечерами, реже ходили днем по воскресеньям. Центральные улицы были переполнены. На Любинском проспекте вперемежку с интервентами сновали толпы москвичей, петроградцев, самарцев. Много было чехов, англичан, американцев, французов, сербов, поляков Сибирская столица жила шумной веселой жизнью. Кабаки, рестораны, кафе, магазины не могли вместить нарумяненных беженок и офицеров в лихо заломленных фуражках. Английские френчи, галифе, казачьи лампасы, золото и серебро новеньких погонов, кавказские черкески придавали своеобразный облик проспекту, украшенному сибирскими бело-зелеными флагами.
Молодых генералов, не только русских, но и чешских, вчерашних поручиков, коммивояжеров, фотографов в Омске было достаточно.