Николай Филиппович взял ее сухонькую кисть, склонил голову и поймал себя на мысли, что впервые в жизни целует женскую руку.
— Правы, мать. Вы достойны носить награды детей, и они достойны, чтобы их ордена в такие дни не лежали в коробочке. Ведь завтрашний праздник для вас, вдов, потерявших в войну детей, не только со слезами на глазах, но и с незаживающей раной в сердце.
Подсев к бабке Аринушке, Надя прижалась к ней и попросила:
— Расскажите что-нибудь, бабушка.
— Что же рассказать вам, люба моя? Лучше вы спойте о войне, а мы послушаем да поплачем.
— Расскажи им, Аринушка, про колхозное знамя, — подсказала одна из подруг.
— Расскажите, бабушка Аринушка, расскажите, — раздались голоса.
— Да и рассказывать-то не о чем, — печально сказала бабка Аринушка. — От немцев уберегла, да так, что сами найти не можем.
— Расскажите, может, мы найдем, — предложил Белов.
— Да уж красные следопыты все в деревне перерыли — нигде нет.
— А вспомнить не можете? — осторожно спросил Саша, стараясь не намекнуть ненароком на склероз.
— Если бы сама зарывала, в жисть не забыть, а то…
— Расскажи по порядку, Аринушка, — положив руку ей на плечо, попросил Николай Филиппович. — Молодежь знать должна. И не в том суть, что ты сейчас найти не можешь, а в том, что фашисты тогда не нашли. Так я понимаю.
Бабка Аринушка тяжело вздохнула.
— Сидим с Анной — невесткой моей, — начала она, — вдруг открывается дверь — у нас тогда не было обычая до сна запираться. Входит красноармеец. Спрашивает: «Фашистов в деревне нет?» Я ему: «Фашисты сюда не придут, не бойся. Впереди ленинградские рабочие стоят, не пропустят». Вдруг он заплакал — молоденький такой, видать, еще и не брился — да как закричит: «Прорвали фашисты нашу оборону! Я сам оттуда, из рабочих. Со мной товарищ раненый».
Напугал нас. Подошла к нему, взяла за грудки, у самой зуб на зуб не попадает. «Ты что, — спрашиваю, — говоришь?» — «Что слышите, — отвечает. — Лучше раненому помогите». Пошли с невесткой за ним. В камышах у него лодка спрятана. В ней и верно другой боец лежит, без сознания. Такой же молодой. Нога у него кое-как перевязана. Ты что дрожишь, сынок, страшно? — обратилась она к Архипову.
— Не обращай внимания, — пробормотал тот и снял руку с ее плеча.
— Тебя вот от рассказа моего дрожь бьет, а каково нам было первого раненого увидеть. Аня уж на что медичка и то, как глянула на рану, побелела. Перенесли его втроем в дом. Боец просит: «Мать, оставь у себя друга. Мне назад надо. Там еще двое сражаются. Вот только спрячу документы убитых». И показывает на полевую сумку, что из лодки взял. «Тогда давай и знамя зароем колхозное», — говорю. «Где оно? — спрашивает. — Быстрее давай, не ровен час…» Я бегом в правление колхоза. Сорвала с древка знамя, взяла со стола мужа бюст Ленина… Да что с тобой, сынок, — снова обратилась она к Архипову. — На тебе лица нет.
— Вам плохо, Николай Филиппович? — озабоченно спросила Ольга Александровна.
Порывшись в сумочке, достала валидол, протянула Архипову.
— Положите под язык.
— Знаю, — сказал тот, беря таблетку. — Продолжай, Аринушка. С нами, пережившими войну, такое бывает.
— Верно, бывает, — согласилась она. — Ну вот, принесла, значит, знамя и Ленина к дому, а боец с лопатой стоит, торопит. Здесь Петрусь проснулся, и Аня зовет помочь. Говорю бойцу: «Ты иди, я догоню». Он ушел, а я задержалась. Когда раненого наконец перевязали и в подпол спрятали, в деревню уже немецкие мотоциклисты въехали.
— А как тот солдат? — спросила Надя.
— Не знаю, — развела руками бабка Аринушка. — Больше не видела.
— Так, может, он знамя с собой унес? — высказала предположение Ильина.
— Не должно быть. У него времени не было. Да и тяжело нести. Я ему и сейф — забыла сказать — дала. В нем акт о вечном пользовании землей и списки колхозников.
Архипов отошел к росшей у дома березе, прислонился к ее ребристому стволу.
— А что стало с раненым? — спросил Веточкин.
— Фашисты ночь побыли и утром ушли. А через два дня в деревню большая часть наша вошла. Из окружения выходили. Они и забрали раненого.
— И вы ни имен не знаете?..
— Ничего, — устало закончила бабка Аринушка. — Не знаю, дошел тот боец до своих друзей или…
— Не дошел, — послышался голос от березы. Внятный, спокойный, тихий. — Не дошел, Аринушка, до Сашки и Алика. Немцы кругом были. Трое суток один до своих добирался.
В наступившей тишине в барабанных перепонках отдавались шаги Николая Филипповича, подходившего к бабке Аринушке.
— Спасибо, мать, — обнял он поднявшуюся из-за стола старушку. — А могли ведь так просидеть и не узнать, не расскажи про знамя. Ты даже не представляешь, Аринушка, о скольких судьбах сейчас узнаем, сколько новых славных имен выбьем на братской могиле.
Максименко подошел к Николаю Филипповичу.
— Раненый — мой дед?
— Он, Олежка.
— Вы сможете?..
Вопрос остался без ответа.
— Покажи, Аринушка, где у вас конюшня.
— Мне не верится, сынок, — тихо сказала бабка Аринушка. — Это не сон? Ты на себя не похож.
— Да и ты без косы иначе смотришься.
Оба тихо засмеялись.
— Я за дедом?! — Олег Викторович вопросительно посмотрел на Архипова.
— Подожди. Хочу на месте убедиться. Вдруг совпадение. Хотя нет, невозможно, — успокаивал он себя. — Но все-таки обожди.
— Хорошо.
Аринушка с Николаем Филипповичем впереди, остальные за ними направились к околице.
Около остатков фундамента бабка Аринушка остановилась.
— Здесь была.
— А кузница?
— Пойдем.
Они прошли к другому краю фундамента, отошли от него метров на двадцать.
Николай Филиппович всегда считал — да что там считал, был упорен: стоит попасть и он сразу узнает место, что снилось ночами чаще, чем любой эпизод той кровавой войны. А вот попал и растерялся. И не дает ли осечки память, что четыре шага в сторону кузницы?
Перед взором встали стены конюшни, выросла прокопченная кузница. Пошел. Стены — а с ними и уверенность — рухнули. Вытер рукавом вспотевший лоб, сунул под язык еще таблетку, протянутую Ольгой Александровной. Приложил руку к левой половине груди, стараясь унять частые толчки сердца. В поле зрения попали взволнованные лица. Понял: надо успокоиться. Легко сказать! В этих четырех шагах все: память, долг, честь. Сел прямо на траву. От молчаливого, но явного сопереживания окружающих стало легче.
Подозвал Юру.
— Пройди вот оттуда, — указал на крайний камень, — в мою сторону четыре шага.
Ревниво следил, как идет. Прошел метра на полтора дальше. Ну правильно, так и должно быть. И он тогда молодой был.
Поднялся, положил на место, где стоял Юра, камешек.
На папку Иволгина лег листок бумаги. Размашисто написал: «Федя! Приезжай искать документы твоих. Николай». Свернул записку, надписал: «Федору Васильевичу Максименко».
Общее волнение выплеснулось в крике Веточкина вслед побежавшему к берегу Олегу Викторовичу:
— Да скорее ты!
Архипов по настоянию Ольги Александровны вместе со старушками присел на доску, положенную Беловым на фундамент конюшни.
Считается, что самое тягостное — ждать и догонять. Но догонять, пожалуй, легче: все-таки действие…
Передав записку сидевшему рядом сыну, Федор Васильевич резко поднялся с дивана.
— Лида, сердечное! — крикнул Сергей Фомич дочери и подбежал к старику, короткими рывками хватавшему ртом воздух.
— Не надо, — остановил тот. — Собирайтесь, едем. Ты на моторке? — обратился он к внуку.
— Нет, на веслах.
— Ну что ты!
— Чего ты, действительно, — прочитав записку, упрекнул и Федоров.
Олег Викторович не стал оправдываться, что в Болотке не оказалось ни одной моторной лодки. Понимал: это разрядка от неожиданной вести.
Захвате Лиду со всеми сердечными лекарствами, что нашлись дома, Сергей Фомич повел Максименко и Алексеева к колхозному катеру.
Вывел на чистую воду и, когда взревел мотор, крикнул Олегу Викторовичу:
— Теперь рассказывай!
Увидев их, Архипов поднялся, взял из рук Саши Белова лопату, подошел к положенному камешку. Только раскачивающийся черенок выдавал волнение. Да забыл поздороваться с пришедшими.
Воткнул лопату в землю, надавил ногой, подрезал дерн. Когда обкопал, попытался поднять весь кусок разом. Не вышло. Выдвинулся Юра с лопатой, попробовал отодвинуть Николая Филипповича.
— Давай, деда, я.
Архипов забрал у него лопату и впервые после того незабытого дня в сорок пятом открыто посмотрел старику Максименко в лицо:
— Подсоби, Федор.
Тот подошел, и черенок второй лопаты закачался в такт архиповской. Вместе вывернули кусок земли. Стали обкапывать следующий.
Наконец Ольга Александровна не выдержала и, заручившись поддержкой Лиды, подошла с ней и остановила работу.
— Нечего заниматься самоистязанием. Вы нам здоровыми нужны. Символически начали, теперь уступите молодым.
У сменивших их Юры, Олега Викторовича, Белова, Ильиной, Веточкина и Нади работа пошла быстрее. Вскоре они уже по пояс стояли в яме.
— Я так глубоко не копал. Попробуйте расширить в сторону кузницы, вот сюда, — показал Николай Филиппович.
Хорошая весть — на то она и весть — распространяется быстро. Не прошло и часа, как по озеру и по дороге стали прибывать люди, прослышавшие, что ищут спрятанное Аринушкой в войну колхозное знамя.
Узнавали подробности, протискивались ближе рассмотреть стариков Архипова и Максименко. Двое шустрых школьников из отряда красных следопытов щелкали фотоаппаратами. Копающих заменяли часто. И не потому, что уставали, а всем хотелось быть не просто очевидцами, а участниками происходящих событий.
Аринушка вновь повторяла свой рассказ и все покачивала головой, посматривая то на Николая Филипповича, начинавшего терять голову и уже дважды прибегавшего к помощи Лидиной мензурки, то на внимательно слушавшего его Федора Васильевича. Искала сходство с теми двумя и не находила.