Я рассказывала про нашу тили-мили-тряндию, про Северные пределы, про стежки, соединяющие миры, про точки проколов — переходов, про нечисть: ведьмаков, бесов, демонов. Про время и про безвременье. Я хотела, чтоб она знала, на какой мир меняет привычный, чтобы она, если понадобится, сделала этот выбор с открытыми глазами, а не как я — «в омут с головой», а там будь что будет. Рассказывала про закон, который должен обеспечить ей относительную безопасность, про карантин, которому подвергаются все переселенцы. Новым жителям запрещается покидать стежку целый год. Когда возвращаешься к людям, там проходит десять лет. Исчезают друзья, умирают родители, кто-то спивается, кто-то уезжает в неизвестном направлении, кто-то не хочет тебя видеть никогда, а кому-то тебе самому стыдно показаться на глаза. За десять лет мир меняется, становится чужим, и тебе уже не хочется в него возвращаться.
Я рассказывала обо всем, не боясь напугать или оттолкнуть, жалея лишь об одном — в мое время не нашлось никого достаточно честного, чтобы так же поговорить со мной. Я набила много шишек и синяков, ошибок, которые уже не исправить, как бы сильно ни было сожаление, как сказал Веник: «Уже немного поздно». Надеюсь, Миле повезет больше, какое бы решение она ни приняла. Какое бы решение ее ни вынудили принять.
Засиделись мы под утро, чай булькал в животе и настойчиво звал в туалет. Мы даже нашли в себе силы посмеяться, пытаясь угадать, к какому виду нечисти относится отец Игоря Тимур, а теперь, соответственно, и сам ребенок, мнения разделились. Мы были оптимистичны, мы даже строили планы. Мы не стали за эту ночь близкими подругами. У нас было что-то общее, и нас это устраивало. Я хотела помочь ей, она могла безбоязненно принять эту помощь — это ли не высшая степень доверия? Утро все расставило по своим местам. Плохое предчувствие не подвело ни Семеныча, ни Милу, жить ей действительно оставалось не дольше, чем до полудня. На этот раз обошлись без наркомана.
Разбудило меня ощущение чужого взгляда. Сквозь недолгий и спутанный сон прорваться к реальности удалось с трудом. Я открыла глаза и сразу закрыла обратно. Мысленно досчитала до десяти и открыла. Ничего не изменилось. На краю дивана сидел Кирилл. За столом перед включенным компьютером расположился Тём.
— Черт знает что, — пробормотала я.
— И я рад тебя видеть, — сказал Кирилл, и от звука его голоса что-то завибрировало внутри, что-то давно, как я считала, умершее.
Ветер никак не отреагировал, продолжая щелкать мышкой, будто был в комнате один.
Я рывком села и потерла лицо. Тут же пришла глупая мысль о том, что простенькая ночнушка не тот наряд, в котором стоит встречать собственного мужа. Я начала злиться, главным образом на себя.
— Вялый у тебя гнев, без направления. — Он склонил голову, меня тут же отбросило в прошлое. Я знала этот жест, я видела, как он делал это тысячи раз.
— Хочешь, возьму сковородку и направлю? — спросила я, вставая.
— Даже интересно посмотреть. — Кирилл тоже поднялся.
Дверь спальни была закрыта, и я молилась, чтобы так оставалось и впредь. Кирилл, конечно, это заметил и нарочно посверлил дверь взглядом. Я зажгла плиту и поставила чайник. Не то чтобы мне хотелось пить, но надо было чем-то занять руки, для многих женщин это вообще как рефлекс, я не исключение.
— Крепкий, черный, сладкий, — спросила я, доставая банку кофе, — или твои вкусы изменились?
— Что ты, я консервативен. Если уж пришлось по вкусу, стараюсь не изменять… хм, привычкам. — Он наконец отвернулся от спальни.
— Чем обязана? — спросила я, подавая чашку, а вторую ставя на стол перед охотником, тот даже головы не повернул.
— Мне нужен повод, чтобы войти в этот дом? — Он сделал глоток и поморщился, ага, кофе не ахти.
— Зачем? — Я так «искренне» изобразила радость, что он скривился, — я тебя три года ждала, глаз не смыкая, и чудо свершилось! Великий и ужасный под моей крышей! Что прикажете, повелитель? — Я склонилась в издевательском поклоне.
Если бы я не прожила с этим человеком десять лет, поправка «с притворяющимся человеком», а знала лишь по обрывкам разговоров и слухам, то уже валялась бы в ногах, вымаливая прощение за дерзость, и радовалась наличию головы на положенном месте, так как он мог смахнуть ее одним ударом, а потом, сменив залитую кровью рубашку, заняться делом.
Если бы я не прожила с ним десять лет, я бы не сказала и малой части того, что сказала. Этот мужчина знает меня лучше меня самой, знает, как быстро я вспыхиваю и как быстро остываю, а слова остаются. Захотел бы снять голову — давно бы снял. Прошло уже секунд тридцать тишины, а она все еще была при мне.
Но он сделал кое-что похуже, отчего мне резко расхотелось острить. Только что он стоял передо мной, а через удар сердца уже оказывается за спиной и, обхватив рукой за талию, притягивает к себе. Я не вижу его лица, но чувствую тело. Это было еще лучше, чем я помнила. Святые, лучше бы наоборот.
— А если я действительно прикажу? — Голос стал вкрадчивым.
Теплое дыхание на шее, сильные руки и губы, оставляющие огненный отпечаток на плече, там, где хлопковая ткань ночной рубашки съехала в сторону.
Тём как-то сказал, что может сделать со мной все что угодно. Наверное, он прав. Но есть мужчина, который сделает со мной все, что придет в его дурную голову, а я буду благодарить его за это.
Мила? Игорь? Я пыталась уцепиться за эти имена, вернуть контроль над собственным телом, не замечая, как продолжаю все сильнее прижиматься к этому знакомому до последней черточки чужаку.
Тём отбросил мышку и обернулся. Я дрожала. Его ноздри были раздуты, в глазах горели огни, но не красные, а желтые. Не ярость, не предвкушение охоты, не жажда крови, что-то другое. Глядя в них, в их чуждую глубину, я и очнулась. Я в своем доме, в гостиной, постанывая, прижимаюсь к мужчине, который без колебаний оставил меня три года назад, отобрал дочь. Я прижимаюсь к нему на глазах другого хищника, полуодетая, без стыда и стеснения.
Я почувствовала, как горячая краска залила лицо. Я вспомнила о Миле, об Игоре, о том, что этот мужчина ушел от меня, забрав Алису. Сейчас он пришел забрать Игоря, еще одного ребенка у еще одной матери. Будет смешно, если он и есть таинственный Тимур. И горько. Стыд смешался с отвращением к себе.
— Раскаяние — это не так интересно, — протянул Кирилл, отпуская меня.
Тём, получивший молчаливую команду, тут же отвернулся.
— Зачем ты пришел? — Голос звучал хрипло. — Не за этим же?
— Не заставляй меня доказывать обратное, — любезно ответил он. Снова взяв со стола кружку, охотник дернул головой. — Мне тут подали прошение на переселение. Решил лично озвучить твоей гостье ответ.
— И какой? — Я, не удержавшись, посмотрела в сторону спальни, за дверью было тихо.
Будь это простое согласие или простой отказ, он бы не пришел. Ни ради нее, ни ради меня. Я уже давно не тешу себя иллюзиями, давно перестала считать любовниц, слухи о которых разносятся по нашей тили-мили-тряндии быстрее ветра, давно кончились слезы, ушли мечты, оправдания, что я придумывала для него, казались смешными.
— Зависит от того, насколько она хочет жить.
Мы стояли друг напротив друга, глаза в глаза, мои ореховые против его голубых. Я знала, о чем должна спросить, знала, что ответ мне не понравится.
— Очень хочет. — Я обхватила себя руками.
— Тогда все отлично, — он улыбнулся, правда, глаза остались ледяными. — Все, что от нее требуется, это отказ от сына. С нее — отказ, с меня — разрешение.
— Это невозможно.
— Отец заберет ребенка в любом случае. Ты знаешь наши законы.
— Он не твой? Не ты его отец? — Мой голос дрогнул.
— Ревность? Я польщен. И разочарован. Со своим ребенком я буду с момента, когда он впервые откроет свои глаза, и до того, как закроет мои.
Я выдохнула, только сейчас заметив, как сильно сжала кулаки в ожидании ответа. Что ж, уже лучше. Я бы не перестала помогать Миле в любом случае, но так на самом деле легче. Кирилл молчал, глядя в пространство перед собой.
— Значит, так, — он схватил меня за подбородок, рывком поднимая голову, — даю вам время до полудня. На поцелуи, сопли, слезы. Затем она должна отнести ребенка старику. Это и будет ее отречением, ни громких слов, ни подписей на бумагах. Взамен получит разрешение жить здесь. Хочет — пусть остается, хочет — убирается к людям. Ее в любом случае не тронут, я распоряжусь.
— Нет. Никто не посмеет поднять на нее руку, ребенку месяц. Я знаю наши законы.
— Думаешь? Даже если на кону будущее рода?
— Не понимаю тебя.
— Знаю, — он небрежно провел пальцами по щеке, — иногда я жалею об этом.
На мгновение он прижался лбом к моему лицу и отступил. Я ждала холода, равнодушия, высокомерия, даже похоть в какой-то мере была ожидаема. Но эта мимолетная ласка не вписывалась ни в одну из реальностей: ни в его, ни в мою.
Я растерялась. Кирилл отвернулся. Тём встал и пошел к двери. Разговор окончен.
— Ты можешь поручиться за жизнь мальчика? Можешь дать слово, что ему не причинят вреда?
Он оглянулся и повторил:
— До полудня, — и вышел.
Прекрасная семейная разборка. Он мог бы соврать, но не стал. Самые мрачные предположения вдруг показались не такими страшными, по сравнению с тем, что должно случиться. Он сказал: «будущее рода», нет ничего важнее него. Я села на диван, чувствуя, как меня охватывает отчаяние. Прав был Семеныч, не стоило нам влезать во все это, теперь уже не повернуть обратно, не отступить, оправдания этому даже моя натренированная совесть не придумает.
— Оля!
Я покачала головой. Не сейчас. Мне нужно время, год или два, и я снова смогу смотреть на мир с оптимизмом.
— Оля, кто это был?
— Ты все слышала?
Вопрос был риторическим, едва посмотрев на девушку, я поняла, почему Кирилл так долго смотрел на дверь спальни. Она не спала, и он знал это по стуку ее сердца, по дыханию и шелесту ткани.
— Да. — Мила кивнула. — Кто он такой? Он ведь это не всерьез?