Мужчина кричал. То, что он когда-то не смог высказать Сергею Гранину, он выплеснул на меня, потому что я человек. Дыхание вернулось, и мне удалось набрать воздуха, чтобы выдохнуть имя:
— Ефим.
Хранитель был быстр, быстрее всего, что мне доводилось видеть ранее, и сильнее. Зибин снес спиной дверь треугольного дома, когда парень оттолкнул его от меня.
— Как вы, леди? — Хранитель помог мне подняться.
— Жить буду.
Парень отвернулся, руки сжались в кулаки. Разговор с Зибиным далеко не закончен. Я поймала себя на мысли, что хочу на это посмотреть. На силу хранителя и как она заставит ключника сожалеть об одном-единственном ударе.
Врезавшись в дверь, которая от удара слетела с петель, мужчина пролетел через всю прихожую, опрокинув по дороге вешалку и сбив со стены пробковую доску, теперь покачивающуюся на одном креплении. Из нее торчало полсотни мелких канцелярских гвоздиков, на которых висели разномастные ключи, часть их блестящей кучкой валялась на полу.
Дверь влетев в стену, треснула пополам, хозяин сидел на полу и очумело тряс головой. Ефим не дал ему сосредоточиться на этом занятии, схватил за футболку и под треск ткани швырнул еще раз. Я так свои свитера на стул кидаю. Разница в росте и массе не играла никакой роли.
Есть что-то притягательное, древнее, как сама земля, в мужчине, сражающемся за тебя. В знании, что в любой момент можно спрятаться, пусть это и звучит по-женски, я на смену пола не претендую, за широкую спину того, кто не отступит. Я понимала: не будь я опорой, не стань необходимой стежке, он бы и пальцем о палец не ударил, прошел бы мимо, как проходил десятки раз до этого, когда меня тыкали лицом в грязь и наступали тяжелыми сапогами на спину. Глупо требовать от кошки собачьего лая. Здесь и сейчас он был на моей стороне.
Осознавать приятно, смотреть не очень. Встать ключник не успел, парень склонился над ним, рука хранителя замерла над грудью больше не скрываемой черепами, качнулась и вдруг вошла в тело. Фаланги пальцев скрылись под бледной кожей. Зибин закричал. Парень ничего не говорил, ничего не требовал. Ладонь погрузилась во впалую грудь наполовину. Хозяин треугольного дома забился в судорогах, дернулась голова, пятки застучали по полу, крик перешел в хрип, на губах лопнул кровавый пузырь, обдав веснушчатое лицо точками-брызгами. Парень даже не вздрогнул.
— Ефим, — я положила руки ему на плечи, — я должна с ним поговорить.
Хранитель чуть повернул голову. Я видела, как он зол, как побледнела и натянулась кожа на скулах, как прищурились глаза.
— Прошу тебя, он был куратором Гранина, он может что-то знать. Пожалуйста, я не хочу, чтобы мой дом сожгли.
Хранитель отвернулся. Я знала, он смотрит на ключника, они вели немой диалог глазами. Одни — полные боли, другие — ярости. Парень убрал руку, на пол полетели густые темно-красные капли.
— Расскажешь леди все, что она хочет знать, — Ефим встал, — попросишь прощения, и от того, получишь ли его, будет зависеть наше дальнейшее общение.
— На дуэль вызовешь? — Зибин перевернулся и сплюнул.
Нечеловеческая сила, нечеловеческая выносливость. Я бы после такого была способна лишь скулить от боли, да и то не факт.
— На дуэль вызывают равного или хотя бы достойного, — парень выдвинул ближайший стул, жестом приглашая меня присаживаться. — Таких, как ты, убивают.
— Как я? — Ключник приподнялся и оперся спиной о стену, дыхание клокотало в тощей груди, но кровь из раны уже не текла — А что со мной не так?
Хранитель не удостоил его ответом.
Стены в треугольном доме были отделаны пористым темным материалом, в который было забито, наверное, миллион гвоздей с висящим на них миллионом ключей. Весь его дом — это гигантская пробковая доска. Ключики, большие и маленькие, вполне современные и вычурные в своей старине, темные и светлые, блестящие и тусклые, медные, стальные, серебристые, золотистые, костяные и даже деревянные. Любые ключи, все, что можно представить и придумать. В противовес этому разнообразию мебели в комнате почти не было: стол, три стула, странная низкая скамейка и тумбочка с телевизором.
— Нравится коллекция? — поинтересовался Зибин, заметив, что я рассматриваю стены и их странные украшения. — Память о всех замках, которые я когда-либо открывал, — в голосе ключника сквозила гордость.
Я не стала отвечать. Я стала спрашивать.
— Ты был куратором Гранина?
— Какая теперь разница? Гранин сдох.
— Отвечать, — скомандовал парень.
— Да. Он был новеньким. Чужак. Таким всегда назначают следящего.
— Каким он был?
— Обычным. — Мужчина подтянул свои длинные ноги. — Хочешь психологический портрет, обратись к психологу. Я к нему в башку не лез.
— Кто похитил его жену и сына?
Зибин откинул голову и засмеялся.
— Не имею ни малейшего представления. Я бы на его месте сказал спасибо, а не сопли распускал.
Я посмотрела на Ефима, и тот кивнул:
— Он не врет.
— С Сергеем в «Итварь» отправились ты и Тём?
— Ага, старик приказал.
— И?
— Что и? Мы их нашли.
— Мертвыми?
— Мертвыми. Слушай, ты и так все знаешь, к чему столько вопросов?
— Заткнись и отвечай, — скомандовал хранитель.
— Ты уж определись, кадет, отвечать или заткнуться.
— От чего они умерли? — продолжала спрашивать я.
— Замерзли. Щенок — астматик, вообще дышать нормально не мог, поди, первым копыта откинул, баба следом.
— Где их похоронили?
— Там же, где и нашли. Человечишка, — в голосе Зибина слышалось презрение, — растекся киселем, завыл, ничего не слышал, ничего не видел. Нам это надоело, скинули мертвяков в ближайшую яму, камнями и ветками закидали, чтобы грибники не наткнулись и шум не подняли.
— Дальше куда пошли?
— Никуда. Домой этого идиота потащили. Знали бы наперед, как все обернется, там бы и прирезали, — мужчина сплюнул, на этот раз крови почти не было, плевок окрасился бледно-розовым.
— Что значит «никуда»? — Я нахмурилась. — Вы не стали выслеживать того, кто завел их в чащу и бросил?
— Некого было выслеживать, — он пожал плечами и дернулся от боли, — они пришли туда вдвоем, вдвоем и умерли, без посторонней помощи, — увидев сомнения на моем лице, ключник добавил, — не веришь мне, спроси у ветра.
— Что дальше?
— Ничего. В засаду никто не попал. Все. Конец истории.
— Но ты продолжал за ним присматривать?
— Это моя работа. Была. Он сидел дома, ни с кем не разговаривал, выходил за продуктами.
— То есть контакт с западниками ты проморгал? — не смогла не поддеть хозяина треугольного дома я.
Зибин отвернулся.
— Что еще ты пропустил?
— Пошла ты!
Ефим дернулся, но я успела схватить его за руку, чем похоже удивила их обоих.
— Значит, он совсем никуда не выходил? Ни разу?
— Один раз ездил в «Итварь», — буркнул мужчина. — Я перед камнями правды поклялся, что контактов с людьми Видящего у него тогда не было! Не было! Понимаете?
— Зачем тогда он туда ездил? И когда?
— Повыть на их могиле захотелось, — ключник усмехнулся, — даже кривой крест не поленился связать, будто это что-то бы изменило. Они давно сгнили в этом овраге.
— Когда? — повторила я вопрос.
— В семьдесят третьем, в январе.
— Это все?
— Ага. Больше он Юково не покидал, пока не сдох тут через месяц.
Мы с Ефимом шли по Центральной. Начал накрапывать мелкий дождик, осень стремительно наступала, пора переходить с кофты на куртку, а еще вчера можно было спокойно ходить в футболке.
— Зря вы меня остановили, леди, — хранитель обернулся на треугольный дом, вздохнул, снял форменный китель и накинул мне на плечи. Я уже и забыла, какой приятной бывает забота.
После извинений ключника прозвучавших очень похоже на «ты — идиотка, а потому сама виновата», я едва смогла увести хранителя.
— Может быть, — я улыбнулась, — но раз уж ты такой добрый, можно еще кое о чем попросить?
— Что угодно, леди. — Он коснулся пальцами козырька фуражки.
— Именно об этом. Прошу, зови меня Ольга, можно на ты. Когда ты мне выкаешь, чувствую себя теткой.
— Простите… прости, — исправился он, — ни одна леди раньше не жаловалась.
Мы дошли до перекрестка с Июньской улицей и свернули к дому старосты. Даже среди облетающих листьев, темных луж и пожухшей травы дом ведьмака выделялся каким-то уютом и неброской красотой. Я в который раз позавидовала: если мой дом спалят, можно будет построить нечто подобное, в конце концов, надо во всем видеть хорошее.
— Ты не помнишь, ничего необычного не происходило на стежке зимой семьдесят третьего? — спросила я парня.
— Тут не происходит ничего обычного, — хранитель сунул руки в карманы. — Что именно вспоминать?
— Сама не знаю. Ничего не запомнилось? Ничего не выделялось из привычной ненормальности?
Он задумался, смотрел сквозь дождь и вспоминал. Капли стекали по лицу, смывая со светлой кожи кровь ключника, волосы выбивавшиеся из-под фуражки, слиплись от влаги.
— Разлад с Видящим то разгорался, то затухал. Иной раз не все воротались домой, иной раз и западники недосчитывались своеземцев. Шаткий мир, свалка, и сызнова Седой и Видящий торгуются за каждую пядь земли. — Он пнул камешек, и тот укатился в лужу, подняв тучу брызг. — Чары в окрест Юкова зачинали четыре раза, в затишье убирали. Решение каждый раз принимали опоры. В тот год они много времени проводили в подполах. Тот год запал в память собраниями.
Глаза Ефима заволокли тени воспоминаний. Он не замечал, как речь стала напоминать старый, сохранившийся не во всяких книгах выговор. Так говорили во времена его первой, человеческой юности.
Парень отряхнулся, как бродячий пес, и первым поднялся на крыльцо старика, открывая передо мной дверь.
Ведьмак сидел в кабинете и даже не удивился нашему вторжению.
— У меня приказ хозяина, — он потер лицо руками, — нам дали сутки на поиски. По истечении уничтожить все, что имеет отношение к прежней опоре. Периметр должен быть установлен не позднее, чем через два дня, — старик не отрывал взгляда от монитора, от того сообщение прозвучало сухо и обезличенно, глаза покраснели, не удивлюсь, если, в отлич