Домой я вернулся совершенно разбитым, полным тревог и раздумий. Головокружение усилилось, но я выпил приготовленный ранее целебный отвар, и мне немного полегчало. И тут я почувствовал себя таким одиноким, несчастным и заброшенным на край света, что у меня проснулась жалость к самому себе. Может, зря я посвятил жизнь поискам чего-то неуловимого, постоянно ускользающего, едва начинаешь приближаться к нему? Я всегда стремился за горизонт, ожидая, что там меня ждет что-то необычное, высокое, но там ждали те же люди, те же города, только более или менее необычные, та же усталость, та же людская несправедливость и несчастия. А может быть, и не надо было никуда стремиться? Может, счастье ждало в родном Айзенахе, таком тихом и милом, знаменитом тем, что там в заточении был сам Лютер, и именно там он кинул чернильницей в явившегося ему дьявола. Неужели мне плохо бы было в объятиях прекрасной Эльзы, с которой я был помолвлен еще в двенадцать лет? Может быть, покидая свой городок и стараясь не оглядываться на плачущую у городских ворот невесту, я навсегда утерял право на счастье и попал в заколдованный круг бесплодных начинаний и ненужных проблем?
Но нет! Я все же немало повидал! Открыл для себя джунгли и пустыни, высокие снежные горы и полноводные реки. Встречал на своем пути чернокожих африканцев и краснокожих жителей Америки. Для меня стали родными Мадрид и Лондон. Я бывал в Стамбуле и Самарканде. И пусть не нашел я призрачного счастья, но скольким людям облегчил страдания, скольких вырвал из лап смерти. Такова уж моя судьба!
Это уже стало привычным для меня — ближе к вечеру в моем доме появился очередной гость. Правда, не могу сказать, что его визит обрадовал меня и помог развеять тоску. Лекарь Винер не относился к тем людям, к общению с которыми я стремлюсь. Кроме того, его лицо в отсвете свечей приобрело воистину жуткий, дьявольский вид.
— Рад вас видеть, герр Винер, — покривил я душой. — Моя персона доставляет вам немало хлопот.
— Это моя обязанность, мой крест, если хотите…
— Что же, я вас понимаю! И не останусь в долгу.
— Мне это известно…
— Мне не хочется в наших отношениях, — в отношениях образованных людей, заброшенных на край света и делающих одно дело, никаких недоговоренностей… Герр Винер, у меня нет никаких целей составить вам конкуренцию. Наоборот, мне хотелось бы, чтобы мы помогали друг другу в работе…
— Вы вряд ли станете мне соперником в моей профессии, — криво усмехнулся Винер. — Я лечу несколько иные заболевания.
— Если не секрет — какие?
— Я пытаюсь врачевать души… А это посложнее врачевания тел.
— Несомненно, — кивнул я без особой радости. Я всегда со скептицизмом относился к лекарям, которые изъясняются так напыщенно. В голосе Винера была непоколебимая уверенность человека, которому не нужно никому ничего доказывать. И она тоже меня настораживала.
— Вы очень плохо выглядите, господин Эрлих. Вам не нужно было приходить к Бауэрам.
— Возможно, но это тоже были мои обязанность и долг.
— У вас слишком много долгов, — скривился Винер. В его голосе почудилась угроза.
— О чем вы говорите?
Винер вытащил из саквояжа склянку, налил в маленький стаканчик немного темной пахучей жидкости и протянул мне.
— Выпейте это.
— Благодарю. — Я посмотрел через жидкость ярко-зеленого цвета на огонек свечи и поставил стаканчик на стол. — Чуть попозже.
Несколько минут мы молчали. Я не знал, о чем говорить, а Винер, ничуть не стесняясь, впился в меня выпученными глазами, Его такая ситуация ничуть не смущала.
— Скажите что-нибудь, герр Винер, — не выдержал я. — Вы лекарь и обязаны развлекать больного.
— Я несколько по-иному понимаю обязанности лекаря.
— Неужели?
— Признайтесь, герр Эрлих, ведь я вам определенно не нравлюсь? — неожиданно полушепотом произнес Винер.
— Разве я дал вам повод так думать?
— Да, разумеется. А вот вы мне нравитесь. Тем, что вы отважились познать, что такое черное и белое. Что такое зло и благодать. И, мне кажется, вы знаете настоящую цену всему.
Я вздрогнул. Винер сформулировал те вопросы, которые так мучили меня в последние дни. Черное и белое… Но откуда он знает это? Угадал случайно? Невероятное прозрение? Впившиеся в меня выпученные глаза, казалось, видели мое существо насквозь. И не было от них секретов…
— Я недостаточно ясно понял ваши слова, герр Винер…
— Разве? Как можете не понять чего-либо вы? Вы, который прекрасно знает цену таким понятиям, как высокое и низкое, вы, который проник в суть вещей и человеческой природы.
— Вы изъясняетесь загадками…
— Какие могут быть загадки для вас? — оскал, обозначающий улыбку, стал еще страшнее. — Впрочем, это не имеет ровным счетом никакого значения. Пейте лекарство, Эрлих!
— Нет. — Я отодвинул стаканчик, и немного жидкости выплеснулось на стол.
— Почему? Это прекрасное лекарство. Вы вчера имели возможность испытать на себе его благотворную силу. Пейте!
Я потянулся к своему саквояжу и достал заряженный пистоль. Затем взвел курок и наставил оружие на моего недоброго гостя. Рука моя дрогнула, но я был уверен, что в случае необходимости и за сто шагов достану пулей герра Винера. И будет у меня для этого достаточно решимости, ибо почувствовал я, что Винер — враг мой, злой и безжалостный. «Странные люди хотят моей смерти!.. Победить и стать неуязвимым!»
— Вон! — крикнул я.
— Не глупите, Эрлих, — без тени страха произнес Винер. — Я ничем не заслужил вашей немилости.
— Вон!
— Тогда до свидания! Я не говорю «прощайте», ибо уверен, что очень скоро мы вновь свидимся.
Язычки пламени свечей трепетали, и слабые тени трепетали им в такт. Я замер на стуле, положив локти на стол. На меня нашло какое-то оцепенение. Лень было вставать, думать, не хотелось двигаться. Мешанина воспоминаний, мыслей, опасений и надежд, которые никак не могли сложиться в моей голове в единую систему.
Постепенно оплыли и потухли две свечи, третью задул порыв сквозняка.
Неизвестно, сколько бы я так просидел, если бы меня не вывел из этого полудремотного состояния шорох. Скрипнула открываемая, в который раз не запертая мной дверь, — я совсем обезумел в последнее время, перестал обращать внимание на такие вещи, как запертые засовы и замки, и будто приглашал в мой дом всех злоумышленников.
Взвизгнула половица под тяжелым шагом. Ну, лекарь Винер, теперь меня ничто не остановит. Я поднял пистоль…
— Не стреляйте, я с миром! — раздался хрипловатый, немного испуганный голос. Речь была родная, немецкая.
— Стой, где стоишь! Иначе…
Я высек огонь на свечу, не выпуская из поля зрения темный силуэт в углу.
Когда загорелся оранжевый огонек, я получил возможность хорошо разглядеть посетителя. Высок, горбится, голова перевязана. Я готов был поклясться, что это один из убийц, нападавших на меня у дома Бауэра. Тот, что уцелел и трусливо бежал с места схватки, Ну вот и свиделись.
— Я сяду? — спросил он. В его голосе не было фамильярности, наглости, а, наоборот, чувствовались уважение и страх.
— Садись и говори. И помни — в любой момент я могу продырявить тебя насквозь.
— О, уж это-то я понимаю очень хорошо!
— Кто ты такой?
— Я такой же, как ты! Не Магистр, конечно. Неизмеримо ниже. И я один из тех, кто пришел за твоей жизнью.
— Ты так просто говоришь об этом, мерзавец! Пока что твоя жизнь в моих руках.
— Я не договорил. Мне теперь не нужна твоя жизнь. Мне больше нужен ты сам. Живой, могучий. Я готов нижайше служить тебе, потому что с тобой Сила.
— Почему ты решил, что я какой-то Магистр? Ведь это ложь!
— Ну, мы же не безмозглые свинячьи дети. Только ребенок может не узнать настоящего Магистра.
Голова у меня шла кругом. Странно, глупо, но я верил каждому его слову.
— Почему меня хотят убить?
— Магистру лучше знать.
— Ничего я не знаю.
— Мы в этих делах — пыль у ног воистину могучих, разменная монета в их пальцах. Все решают столпы великой тени, Мудрые. Да что я тебе, Магистр, объясняю? Кому лучше, чем тебе, известно все обо всем?
— Зачем ты пришел ко мне?
Странным был наш разговор. Странен и этот человек, который вынул из кармана щепотку какого-то порошка, понюхал его, после чего глаза у него блаженно закатились. Остатки порошка он бросил на свечу, от чего пламя рассыпалось трещащими искорками.
— Я хочу, чтобы ты был жив. Я ошибался, когда нападал на тебя. Но твоей смерти хочет Боров Геншель. Он всегда жаждет чьей-нибудь смерти, но твоей особенно. Это не его воля, но он отдается ей всей душой. Он мечтает о твоей смерти ежечасно и ежеминутно.
— И что ты предлагаешь мне делать?
— Тебе лучше знать. Магистр ты, а не я. То, что ты обитаешь здесь, из братьев знаю я один. Мне поручили найти твое пристанище. И я нашел его.
— Разве герр Бауэр не сказал вам, где я живу?
— Он сказал, что не знает этого…
Интересно, почему Бауэр соврал им? Может, не хотел продавать меня? И все-таки продал? Почему?.. Я вздохнул. В этот миг мне стало жаль Бауэра. Я понял, что он хотя бы колебался, прежде чем отдать меня в руки мясников…
— Я рад, что нашел тебя, — гость буравил меня глазами, в которых жила ненависть и обещание покорности. — Кстати, Боров Геншель живет на Никитской улице в доме купца Храпова. Там ты найдешь его! — он встал и, не спрашивая разрешения, скользнул к двери.
— Стой! Ты еще многое должен мне рассказать.
— Я еще приду. — Он склонился в поклоне. — Я приду не как гость, а как твой верный слуга, великий Магистр.
— Стой!
Но он, ступая мягко, как кошка, вышел из моего дома и растаял в темноте. Я посмотрел в окно. Мне показалось, что за ним скользнула тень какой-то огромной ночной птицы. Хотя что только не привидится в такую ночь.
До рассвета в мой дом больше никто не пытался проникнуть, да это и вряд ли было возможно. Я загородил дверь скамейкой и столом.