Поднявшись по каменной спиральной лестнице, я добрался до нужного места Отодвинув заслонку, приник глазом к отверстию и смог с трехметровой высоты обозревать все, что происходит в комнате аббата. Тот, кто делал глазок, знал толк в своем деле Из комнаты заметить наблюдение было почти невозможно. Глазок скрывался в медном барельефе, изображавшем библейский сюжет.
Я чуть было не опоздал. Долкмен уже находился в комнате, где очутился благодаря тем же потайным ходам. Еще несколько минут назад он стоял на этой же площадке у этого же глазка и украдкой, с ощущением, что все-таки одержал верх, обманул всех, вышел победителем, наблюдал за мной и Карвеном, терпеливо подслушивая наш разговор и взирая на то, как белый порошок растворяется в вине.
Итальянец прошелся по комнате, прислушался к какому-то звуку, взял кубок, посмотрел в него, поставил на место и рассмеялся. Он нагнулся над распростертым телом Карвена, провел ладонью над его лицом, определяя, действительно ли тот мертв, нет ли дыхания.
— Загнулся все-таки, земляной червяк. — Он пнул тело ногой и рассмеялся.
Некоторое время он колдовал над обшитым медью, изумительно инкрустированным разными видами дерева и камня сундуком. Наконец сумел нашарить нужную пружину, и сбоку отъехала панель, за которой был небольшой тайник, где Карвен хранил самое ценное. Долкмен вынул лежащие там вещи: крупные и дорогие бриллианты, браслет со змеей и солнцем. Он кинул их на стол и снова запустил руку в нишу. Теперь ему удалось найти то, что искал. Он сжал в руке камень, и выражение его лица при этом было таким же, когда он рубился с турком. Неистовство и ожесточение были в каждой черточке его лица, в каждом изгибе его губ.
— Все-таки Черный Образ был у него!
Пора было начинать действовать. Момент пришел.
Я спустился по ступенькам, протиснулся в тесный проход. Впереди мерцал слабый свет. Дверь в комнату аббата Долкмен не закрыл, чтобы при возможности быстрее исчезнуть.
Как я уже говорил, годы странствий и скитаний развили во мне немало способностей, среди которых было умение почти бесшумно передвигаться. Я подобрался к открытой двери. С этой позиции я вновь мог видеть Мудрого. Он был теперь от меня всего лишь в нескольких шагах. Обернись назад, Долкмен вполне мог бы увидеть меня.
Итальянец подошел к столу, на котором догорала свеча, и поднес свою добычу к свету, чтобы повнимательнее рассмотреть ее.
— Проклятие, — выдавил он и сжал камень в кулаке. Вслед за этим последовали выражения, которые я вряд ли решусь повторить в приличном и достойном обществе.
Я выступил из тьмы и насмешливо воскликнул:
— Ты прав, брат. Это не Черный Образ. Ты попался на тот же крючок, на который сам хотел поймать Лагута.
— Я?! Да… — Глаза его готовы были выкатиться из орбит. — Я убью тебя! Плевал я на твоей Жезл! Мы будем вместе гореть в аду!
Рука его охватила рукоять длинного кинжала толедской стали, который он постоянно носил с собой. Ярость его была так велика, что в этот миг он готов был отдать свою жизнь за наслаждение увидеть мой труп.
Брат Долкмен, быстрый и опасный, как дикая кошка, бросился на меня Как ни проворен я был, мне стало ясно, что я не успею отразить его удар. Я даже не успевал выхватить свой нож. Единственное, что я мог еще сделать, — отступить назад и хлестнуть его по лицу полой длинного плаща, который так хорошо скрывал в темноте мою фигуру.
Долкмен отпрянул, и лезвие его кинжала рассекло воздух. Потерял он всего лишь секунду, но ее хватило на то, чтобы нож Магистра Хаункаса, с ручкой, отделанной драгоценными камнями, где изумрудная змея обвивала рубиновое красное солнце, вошел ему в живот.
Нечеловеческий рев огласил комнату. Долкмен, всесильный Мудрый, сеятель зла, как карты тасовавший графов и королей, один из истинных властителей мира, протянул руки, пытаясь схватить меня, сделал два шага и рухнул всей массой на каменный пол.
Едва его горло исторгло последний стон, ветер, упругий, вещественный, будто сотканный не из воздуха, а из морской воды, прошел по помещению, прошелестел по углам, поиграл с огоньком свечи. Раздался треск и грохот. Бронзовый герб ордена, висящий под потолком, раскололся надвое и упал. Душа Мудрого металась по помещению, стараясь, прежде чем устремиться на большой круг, найти и покарать обидчика, но Долкмену это не удалось — ведь мертвым не дано власти над живыми.
Я обернулся и увидел, что Карвен, оставшийся до этого неподвижным, пытается приподняться.
— Магистр… — выдавил он.
Я склонился над ним, помог ему присесть, влил ему в рот из фляги, которую всегда таскал с собой, живительного эликсира.
Карвен и не думал умирать. Вместо яда я всыпал ему в кубок порошок, который, не нанося вреда здоровью, обездвиживает тело, и всякий смотрящий на него посчитает, что сей человек умер. За день до этого Орзак весьма умело предложил Долкмену заключить союз и заявил, что чувствует — Хаункас собирается что-то предпринять против аббата. Пересказывать придуманную нами сказку долго и ни к чему, но Долкмен был одурачен и убежден, что я решился-таки разделаться с аббатом. Еще Орзак сказал ему, что Черный Образ находится у Карвена, и хранит он его в своем сундуке. Так хитрость итальянца обратилась против него. И так я победил Долкмена.
Да, я победил двух Мудрых! Я смог сделать это! Ликование и восторг охватили меня. Я опять оказался умнее и сильнее их. О, как восхитительно было ощущение рушащихся под твоими ударами стен, ощущение силы!
Карвен пришел в себя и тер виски, согнувшись на коротком неудобном ложе И сейчас я видел, что он действительно стар. Аббат откинулся на спинку стула, вперив в меня холодный взгляд:
— Ты убил его, Магистр… Зачем? — он говорил с трудом, язык еле ворочался.
— После всего происшедшего тебе все еще не хватает свидетельств его вины?
— Хватает. Но Мудрый должен быть осужден пред Камнем Золотой Звезды.
— Конечно, — кивнул я. — Но я оборонялся.
— Ты все подстроил так, чтобы прикончить его.
— Ты можешь думать, как тебе угодно.
— Теперь остался я один. Я и камень. Это тяжело.
— Нет, нас осталось двое.
— Нас будет двое. Если тебе удастся пройти через Первые Врата.
— Нас будет двое… Когда я пройду через Первые Врата.
— Ты самоуверен. Может быть, тебе это удастся и ты получишь свое имя. Но ты не имел права убивать Мудрого.
— Ты так считаешь? — я улыбнулся снисходительно. — Нет, я имел право. Ты же знаешь, Мудрый, что Кармагор — это я!
Карвен нахмурился, и взгляд его уперся в пол Неуместное чувство гордости переполняло меня. Мне казалось, что во мне играет мощь, готовая перелиться через край. И эта роль противна мне. Ну а если… Нет, это просто невозможно!.. Но новая мысль все глубже проникала в меня, подобно отравленной стреле, и яд будто струился по моим жилам. Может, действительно есть резон в служении Тьме? Может, это и есть истинное чувство освобождения? Может, действительно мне суждено стать Кармагором?! А вся прошлая жизнь, — жизнь добропорядочного христианина, добродетельного лекаря была лишь маской. И в час Черной Луны Фриц Эрлих станет Кармагором, властелином мира и вершителем судеб человеческих.
Я ощутил на себе взгляд Карвена. На миг на лице аббата появились испуг и почтение.
Я все-таки пробил броню его равнодушия. Было в этот миг во мне что-то такое, что рассеяло его сомнения. Он видел в моем лице сбывшиеся надежды, грядущую власть Трижды Проклятого и Трижды Вознесенного, пред глазами его стояли неисчислимые полчища сатаны, которые я приведу на эту землю, и по мановению руки моей они рванутся в страшную и беспощадную битву за этот мир.
— У тебя еще есть сомнения, Карвен? — спросил я.
— Нет.
— Я пройду через Первые Врата! — В этот момент я уже отогнал от себя все дикие мысли и думал лишь об одном, чтобы голос мой звучал искренне и могуче, чтобы аббат не почувствовал в нем фальши.
А потом по телу прошел холод… Больше всего на свете я сейчас боялся себя самого. А точнее, боялся того неизведанного, непонятного, который просыпается во мне и недоступен моему пониманию…
— Завтра ночь Черной Луны, — произнес Орзак, почтительно склонив голову. — Астральные течения сойдутся в точке, именуемой Первыми Вратами. И проявится то, что предначертано, Все скрытое обретет жизнь.
— Так и будет.
— Начнется твоя новая жизнь, и ты презреешь и отринешь все, что было раньше.
Перед колдуном лежал кристалл, дошедший до нас из легендарной Атлантиды, а также большая книга, куда он записывал историю Ордена. Он предвкушал, как завтра начнет самую важную страницу. В ней будет описание того, как рушатся земные устои.
— А ведь ты, Орзак, до последнего момента не верил мне. Червь сомнения точил тебя. Почему?
— Ты хочешь откровенности, Хаункас? Но властители мира не любят ее.
— Я достаточно разумен, чтобы понимать: сильных мира всегда губили иллюзии. Когда могучие императоры и цари оказывались в их власти и переставали видеть вещи такими, какие они есть, — это было началом их конца. Поэтому карать я буду лишь за предательство, но не за откровенность.
— Когда ты возник из неизвестности, напористый, уверенный в своих силах, еще не так давно осужденный на смерть, едва не погубивший Орден, я был поражен твоим безумством И с самого начала не верил ни единому твоему слову. В тебе была фальшь, присутствовало что-то неуловимо враждебное. Ты был чужой. Все мастерство колдуна, все мои способности твердили об этом. Я готов был сказать свое слово, но слова истинных мудрецов так мало значат для Мудрых.
— Ты расхваливаешь себя, Орзак, заботясь о теплом местечке на будущее? Со мной это ни к чему. Говори суть.
— Меня даже посещали сомнения: а на самом ли деле ты Магистр Хаункас? Не секрет, что не осталось в живых никого, кто лично видел Магистра.
Я улыбнулся. Он почти что распознал меня, и слава Богу, что Мудрые не привыкли прислушиваться к словам колдунов.
— Вскоре сомнения мои поколебались. Когда ты одолел Торка, я ощутил в тебе присутствие пока что дремлющей мощи. С того дня с каждым часом крепла во мне мысль: ты и есть Кармагор… Но ты вел странную игру, направленную против иерархов Ордена. Я чувствовал, что Лагут погиб не без твоей помощи.