Путы, которые стягивают мое тело — они не дают мне дышать полной грудью. Они давят мне на каждую частичку моего тела, наливающегося тупой болью и тяжестью.
Как это унизительно — быть беспомощным. И как противно всему моему существу находиться в чьей-то безраздельной власти…
Он мог делать со мной что захочет, а сомневаться в искренности его слов и в том, что он исполнит обещанное, у меня не было оснований. И я действительно еще прокляну тот час, когда появился на свет.
Недвижимый, как деревянный чурбан, я сидел, прикованный своей беспомощностью к скамье. Моя голова клонилась к подбородку, мышцы шеи задеревенели… Единственно, что еще подчинялось мне, — глаза.
Зато чувства и мысли мои были ясны, и от этого было еще хуже, поскольку я в полной мере мог проникнуться отчаянием при мысли о том, в какую западню попал. Судя по всему, ни пытать, ни убить меня здесь Робгур не намерен. Для исполнения его планов меня нужно сначала доставить в монастырь. Как он намерен это сделать?
Хранитель не спешил Он обошел хижину, сдвинул ногой топчан, уселся напротив и стал бесцеремонно и настырно разглядывать меня. Это был не равнодушный взор Карвена, не иронический — Долкмена, не ожесточенный — Лагута. Я не мог понять, что кроется в нем. Я не ощущал ничего. С таким же успехом меня могла рассматривать римская статуя. Но все же за этим взглядом что-то было. Что-то непотребное и отвратительное.
Прошло несколько минут. Мы сидели неподвижно, будто заколдованные. Горбун тоже окаменел. В его фигуре, глазах было что-то неземное. Можно поверить в его слова, что он принадлежит двум мирам — духа и материи. А он все смотрел и смотрел, и теперь большую тревогу во мне вызывали не красочно нарисованные горбуном картины предстоящих пыток, а вот этот взгляд.
Мне на миг показалось, что Торк своей мертвой рукой опять коснулся меня…
И тут дверь с треском вылетела, на пороге, в длинном алом плаще, в пропыленной богатой одежде, в шляпе со страусиным пером возник Адепт. Горбун, опрокинув чурбан, стремительно вскочил на ноги.
— Сбрагво кузгаст, — на незнакомом языке прокаркал Хранитель.
Они встали друг против друга, оценивая противника.
— Оставь его мне, — прошипел как змея Робгур, сжимая эфес шпаги.
— Уйди, порождение Тьмы, заклинаю тебя именем Арбазга и Нугразга Пламенного!
— Оставь его мне!
— Уходи, исчадие Трижды Проклятого и Трижды Вознесенного, или ты погибнешь в бесславии и муке! — Адепт шагнул навстречу горбуну, вытаскивая длинный кинжал, на лезвии которого плясали красные руны.
Робгур нахмурился, взор его был прикован к лезвию, которое сильно смущало его. Но горбун был упрям.
— Он не нужен тебе, — вкрадчиво произнес он, глядя в глаза Адепту. — Оставь его мне. Мой…
— Уходи! — воскликнул Адепт. Клинок светился все ярче, и теперь я понимал, что имеют в виду, когда говорят об огненном мече, бьющем в сердце зла. — Или разящее без промаха оружие отца Света пронзит тебя!
Робгур отступил на несколько шагов. Он не был напуган, а был как-то озадачен. Он прижался к стене, не отводя взгляда от кинжала.
— Хорошо, я уйду, — кивнул он. — Но я вернусь. Я приду за ним, — он обратил на меня свой взор бездонных глаз. — Помни, Хаункас, где бы ты ни был, кем бы ты ни был, куда бы ты ни попытался исчезнуть — на дно моря или вершине самой высокой горы, — я всегда буду твоей тенью.
Робгур взмахнул рукой.
Он не ушел. Он попросту исчез, будто сквозь землю провалился. Без вспышек, гари и запаха серы. Просто бил — и нет. Да, из тайн Ордена мне стала известна лишь небольшая их часть.
Обессилено вытирая пот со лба, Адепт пытался отдышаться. Казалось, что он пробежал не одну милю или выдержал бой на рапирах с сотней противников.
— Встань! — Он шагнул ко мне, провел кончиком пальцев по моему лбу, оцепенение оставило меня.
Вскоре я разогрел затекшие мышцы, унял дрожь в руках и коленях. И с некоторой обидой, совершенно неуместной, произнес:
— Ты чуть не опоздал.
— Я успел вовремя.
— Что он хотел сделать со мной, когда смотрел мне в глаза?
— Не знаю. Это же Хранитель. — Адепт сморщился от боли и кончиками пальцев провел по своей голове, глубоко вздохнул, переводя дыхание, непроизвольно вздрогнул, подумав о чем-то. — Признаться, я не очень верил в их существование. Одна из легенд Ордена, одна из загадок великой битвы. Появляются они в переломные моменты, когда сгущается Тьма, и стараются ничем не проявить себя… Кстати, смею заметить, здесь оставаться опасно.
— Я уже в порядке. И могу идти…
Мы покинули хижину и вышли к протоптанной в лесу узкой тропинке. Около нее к дереву были привязаны две лошади.
Я вскочил в седло и с удовольствием наддал коня шпорами. Тот рванул вперед. Подальше, подальше отсюда!..
От этих проклятых мест мы скакали покуда хватило сил. Мы почти загнали лошадей, и когда стало понятно, что скакать дальше уже нельзя, на наше счастье леса расступились, холмы будто сдулись, пошли обработанные поля, и впереди замаячил небольшой городок.
В этом небольшом городишке, славящемся соляными промыслами, мы нашли отдых на чистом и аккуратном постоялом дворе. Там ко мне вернулся аппетит, и, за добрым ужином и бокалом пива, я рассказал обо всем, что произошло в монастыре. Повесть моя не слишком удивила Адепта.
— Что-то подобное я и ожидал.
— Ты знал, что мне суждено стать Кармагором, и, вместо того, чтобы убить меня, направил прямо в логово, где мне предстояло стать великим порождением врага человеческого? — изумился я.
— Нет, о Кармагоре я слышал лишь вскользь. Но я чувствовал, что Тьмой тебе предопределено назначение. Но и Светом тоже! Ты был на перепутье. Я ощущал, что только ты сам сможешь или уничтожить Цинкург, или стать его хозяином. Теперь ты — слуга Света.
— Ничей я не слуга. С меня довольно! — взорвался я, ставя со стуком на стол кубок и расплескивая по доскам белое вино. — Мне нужен лишь покой.
— Ничего не получится, — спокойно произнес Адепт. — Вспомни слова Хранителя. Он ненавидит тебя и рано или поздно сойдется с тобой в схватке.
— Как? Я схоронюсь на другом конце земли, я зароюсь так, что человеку не под силу будет найти меня.
— Человеку — не под силу. А Хранителю…
— Тогда лучше убей меня! Я не хочу описанных им мучений! Или защити меня!
— Вряд ли это возможно.
— Это что же выходит? — уставился я на моего друга. — Ты, использовав меня для своих целей, теперь безжалостно бросаешь меня на произвол судьбы? — мне было страшно обидно. — Видимо, я был не прав, отказываясь от Имени. Ваши законы столь же безжалостны!
— Не суди поспешно. Зарыться в толщу гор, найти пристанище в одном из хранилищ нашего Ордена — бесполезно. Отравленная стрела, посланная Хранителем, и там настигнет тебя. Единственно, что я могу, — вступить рядом с тобой бок о бок в схватке. И…
— И победить!
— И умереть. Вместе с Хранителем. Обмен жизнь на жизнь в этом случае выгоден…
— Но есть ли другой выход?
— Не знаю, — произнес Адепт задумчиво. — Возможно, есть… Хотя только наш враг может назвать это выходом…
— Говори! — подался я вперед. Но Адепт ничего не ответил…
Марсельский порт шумел. Разношерстная толпа бурлила около складских помещений, лавок, на пирсах. У причала мерно покачивались на волнах рыбацкие лодки. Парусники уходили в море к дальним землям, чтобы вести туда торговцев и солдат.
Мы отплываем к другим землям. Мы отплываем навстречу судьбе. Мне все еще не верилось, что Хранитель сможет отыскать меня на другом конце света.
Я стоял, держась за ванты, и смотрел на уходящий вдаль берег. Сколько раз уже это было со мной, сколько раз стоял я так, глядя на тающую вдали землю. Но никогда я еще не бежал, не скрывался. Дичью, за которой гонится хищник, я ощущал себя впервые.
— Тебе взгрустнулось, брат? — спросил подошедший Адепт.
— Нет, день слишком хорош, и в нем нет места грусти.
День действительно был великолепным. Яркое солнце, голубое небо, чайки и альбатросы, реющие в воздухе, — прекрасен этот мир! И возможно, очередное путешествие не будет столь неприятным.
Адепт готовился к схватке, а я надеялся затаиться, уйти Нет, не найти меня Хранителю в дальних землях, даже если он и самый могущественный приспешник дьявола!
И тут наш бриг качнуло. Ощущение было мне хорошо знакомо — холод и давление. Словно кто-то нащупывал неуверенной рукой в темноте, стараясь найти искомое.
Я вцепился в поручни, и, видимо, лицо мое исказилось.
— Что с тобой, брат мой? — спросил Адепт.
— Кажется, он нашел нас…
И не было больше брига, не было бездонного голубого неба над головой. Был только надвигающийся шторм в невидимых простому смертному мирах — и я один на один со своим врагом, с врагом всего человечества. А может быть, это была только тень Его? Кто знает…
Часть третьяДорога на Абраккар
Париж засыпал рано. Горожане предпочитали не жечь понапрасну свечи, ложиться и вставать пораньше. Слышались ленивый лай собак, отдаленная брань. Звонко чеканя по мостовой шаг, проследовал куда-то отряд ночной стражи, высматривающий грабителей и убийц, которые наряду с ними делили ночью этот город. Прогрохотала по булыжникам мостовой карета. Воображение рисовало переплетение в любовном экстазе тел — свидание в каретах — любимое развлечение парижской знати Пуританство здесь никогда не поощрялось и считалось чем-то близким к душевной болезни.
За маленькими окнами комнаты сгущалась темнота. День умирал, чтобы завтра возродиться вновь и обрушиться на нас своими тяготами, суетой, бесконечными мелкими и крупными заботами, чтобы вновь выбросить меня и моего спутника в беспокойный, кипящий страстями мир большого города, где в бессмысленной суматохе соприкасаются на миг и вновь разбегаются тысячи людей, где все грубо, просто и естественно, где все можно пощупать своими руками и где нет ничего — ни тайны, ни знания, ни Бога, ни даже самого сатаны Но зато там полно ростовщиков и крестьян, судей и колодников, надменной власти и простолюдинов. Шум, ругань, крики, запахи — все это обрушится на нас с наступлением утра. Но сейчас Землю сковывал полумрак, ею овладевало какое-то полузабытье Из глубин души холодными змеями выползали сумрачные сомнения и страхи И вновь охватывал с еще большей силой ужас, с которым мы жили уже почти год И чуть ли не наяву ощущалось, как пальцы врага шарят вокруг тебя, иногда задевая морозным, продирающим насквозь прикосновением.