Он поднял руку и выстрелил пальцем. Готово. Только у него не было пистолета и человек не умер. Самуэль отвел взгляд. На окнах были серые разводы от влаги, словно кто-то стоял снаружи, всматриваясь в комнату, и дышал на стекла. На миг ему подумалось, что явилась родня этого малого, чтобы заявить свои права на остров, и стала следить за ним. Он представил, как распахивается под их напором входная дверь и в дом вваливаются все эти утопленники с затонувшего судна – мокрые, безобразные, с разводами соли на одежде, представил, как они перелазят через изгородь, карабкаются по песчаным склонам, бредут через высокую желтую траву. А вместе с ними из-под изгороди выбираются ужасные скелеты, разбрасывая камни. И все они тянут к нему свои руки.
Самуэль отнял руки от шеи и выдохнул в ладонь, почувствовав на лице свое дыхание. Он сходил с ума. Это было ясно. Вся эта слабость, падение, кошмары наяву; все эти воспоминания, и сам этот человек. Все это сводило его с ума.
Он моргнул и снова посмотрел на диван. Что-то стояло на кофейном столике. Должно быть, человек сделал это при свете звезд, чтобы не тревожить Самуэля. Он взял банку из благотворительной коробки и напихал туда синих и белых бумажных шариков из ненужных журналов. А затем взял кабельные стяжки, пуговицы и проволоку и соорудил из них разноцветный букетик. Такую типичную поделку иммигранта и беженца. Вроде зверушек из бисера и бижутерии, тарелок и пропеллеров. Всех этих вещиц, которые делают с таким тщанием и продают за бесценок.
В трущобах, где он вырос, было много мигрантов. К тому времени, как его семья перебралась туда, некоторые жили там годами. Они брали в жены и мужья городских, заводили детей. Через улицу от дома Самуэля жила пара, покинувшая свою страну, когда там разразилась гражданская война после обретения независимости, и, хотя Самуэль давно о них не вспоминал, он не забыл, как они по утрам выходили из дома, стелили одеяло и расставляли корзинки из проволоки с бисером, чтобы сидеть на солнцепеке и делать свои поделки. После завтрака Самуэль выносил отца на улицу, и мигранты им приветственно кивали. Отец сидел на стуле и донимал расспросами проходивших мимо детей: как дела у них в школе и присягают ли они утром на верность президенту перед его фотопортретом в пышной раме, украшавшим теперь все магазины, школы и общественные здания. Спрашивал, не приезжал ли к ним еще с визитом этот великий человек, показывал потрепанный бумажный флажок, который хранил с инаугурационного парада, и говорил, что надеется однажды встретиться с ним и пожать ему руку.
Однажды утром он обратился к паре через дорогу, помахал им своим флажком и сказал:
«Жаль, что у вас в стране история не такая счастливая, как у нас, но я рад, что мы дали вам новую, лучшую жизнь».
Женщина только улыбнулась, но мужчина сказал:
«У нас тоже так было, дядя. Извините, что говорю вам это. У нас все было точно так же».
Отец Самуэля рассмеялся:
«Нет, друг мой, это невозможно. Это свободная, демократическая страна. Мы независимы, у нас теперь все свое. Здесь никаких проблем не будет. А ваша страна пошла по неверному пути, вы допустили ошибки».
«Подождите, дядя. Еще увидите».
«Нечего тут видеть. Ты не прав, сосед, очень не прав».
Несмотря на это, отец подружился с ними и велел Самуэлю носить его через улицу и подавать им всем кофе. Он сидел и разговаривал с ними часами, а потом стал помогать им нанизывать бисер на проволоку, резать банки из-под газировки и украшать машинки, которые дети гоняли по пыльным улицам. Но денег за свою работу никогда не брал. Он говорил, что деньги ему не нужны, хотя в его семье их вечно не хватало. За спиной у него мигранты давали деньги матери Самуэля. Она убирала их в старый платок и говорила ему:
«Меня не красит, что я беру деньги у беженцев. Они хорошие люди, но пусть хоть немного раскошелятся за то, что живут здесь».
Она была не одинока в таких чувствах. Независимость не принесла того, что обещалось. Какое там – многие жаловались, что стали жить хуже, чем раньше.
«Это хорошо и замечательно, что у нас теперь есть право голоса, – говорили они, – но одним правом сыт не будешь».
Как не будешь сыт ни новым флагом, ни фанфарами национального гимна. В народе росло недовольство, и все больше человек проникались горечью за невыполненные обещания. К ним относился и Самуэль. Он видел, что его отец – ухмылявшийся калека, дуралей, твердо веривший, что президент – это мессия, который однажды сойдет в трущобы и выразит благодарность увечным и скорбящим за их службу родине. Отец гордился тем, что считал своим вкладом в историю и видел себя не последней фигурой для будущих поколений. Так считал старик, которого забыли даже прежние друзья по Движению, а иные обходили его дом стороной, до того им навязли в зубах его выспренные речи.
Тем временем набирал популярность генерал, который войдет в историю как Диктатор. Он-то не гнушался ходить по трущобам и тратить время на простых людей, выслушивая их жалобы. Когда собиралась толпа, он говорил с людьми раскатистым голосом, а когда толпа разрасталась, он брал рупор и так орал, что, казалось, на верхних этажах домов дрожали стекла. Он играл на страхах и надеждах людей. А в их бедах винил иностранцев и клялся навести в стране порядок.
«Слушайте меня, если вы голодны, слушайте меня, если вам холодно и тревожно, – обращался он к людям. – Я такой же, как вы. Я знаю, каково вам. Не думайте, что я другой, раз ношу форму. Под ней я такой же, как любой из вас. Мы с вами сражались за независимость. Мы с вами сражались за свою нацию. Мы с вами теряли любимых, сидели в тюрьмах и проливали кровь. Мы с вами умирали. Почему же после всего этого мы делим страну с иностранцами? Пусть уезжают к себе домой и сражаются за свою свободу. Нам не надо, чтобы они присваивали наше, получали задаром то, за что мы так храбро боролись. Эта страна наша, и больше она никому не принадлежит. Больше никто не имеет права находиться здесь. Эта страна наша и больше ничья. Пришло время показать им, что мы им не рады. Пришло время выдворить их из страны!»
В своих речах он обличал новое правительство и президента, заявляя, что они не думают о родине. Неужели им совсем нет дела до тех, кто привел их к власти, проливая пот и кровь? Неужели им нет дела до своего народа? Власть развратила их. Власть заставила их забыть обо всех, кроме себя.
Самуэль не любил вспоминать о том времени. Даже много лет спустя он не мог подумать об этом без стыда. О своем участии в том, что генерал назвал «выбраковкой». Самуэлю иностранцы не мешали. Но он был молод и горяч, и когда эта волна докатилась до его района, он оказался захвачен ею. Впоследствии он старался не думать об этом, не вспоминать о том, как взял топор с поленницы и присоединился к уличной потасовке. Он никого не убил в тот день, хотя всех, на кого замахивался, всех, за кем гонялся, он винил в наивности отца, в том, что он стал калекой, в том, что они лишились дома в долине и прозябали в бедности в грязном городе.
Стыд пришел не сразу. Ему не было стыдно, когда он выгонял из дома друзей отца, невзирая на их мольбы, когда крушил их корзинки и разбрасывал по тротуару зверушек из бисера, словно жертв ужасной бойни. Он смеялся, когда женщина споткнулась на улице, когда мужчина обмочился, а их ребенок мямлил что-то на своем языке. А после, когда «выбраковка» была подавлена, а с улиц убрали тела и хлам, он внимательно осмотрел топор. Он знал, что никого им не ударил, но все равно, увидев пятнышко крови на рукоятке, несколько дней проходил с гордо поднятой головой, воображая себя героем.
Родители Самуэля не догадывались о его причастности к той бойне. Если они и узнали об этом, то не от него. Хотя они не могли не замечать все возраставшей дистанции между ними и сыном. Их отношения не были гладкими с тех пор, как они перебрались в город, но Самуэль всегда заботился о том, чтобы семья не голодала. Теперь же он ничего не приносил домой. Он рано вставал и уходил, а возвращался только под утро, всегда с пустыми руками. Толком не выспавшись, снова вставал и уходил.
Он уходил, чтобы слоняться по городу и осматривать места, оставленные беглецами или мертвецами. Он уже не чувствовал ни гордости, ни радости за ту капельку крови. Он боялся содеянного, того вреда, что причинил людям. Но, несмотря на сознательное решение выжить их из страны, он пытался успокоить совесть тем, что, по большому счету, обвинить его было не в чем. Что он такого сделал? Ничего особенного. Почти ничего. Он лишь поддался общему настрою. Он был невиновен.
С друзьями он больше не виделся, завязал с воровством и бродяжничеством. Он слонялся по улицам, в своем потертом «американском» костюме, пока не протерлись туфли, и тогда он заклеил их заплатками из шин; вид он теперь имел весьма комичный. Он всегда ходил одной дорогой, поэтому замечал, если что-то менялось; замечал, как в пустовавшие дома возвращались прежние жильцы или вселялись новые. Год спустя могло показаться, что никакой «выбраковки» не было. Но кое-что действительно менялось. Генерал совершил переворот, президента застрелили и бросили гнить в канаву, а в общественных местах наводила порядок вооруженная милиция. Ввели комендантский час, люди стали жить в страхе, и Самуэль уже не мог бродить по улицам в любое время.
Тогда-то Самуэль и встретил Мирию. Он заглянул в один шалман на окраине города и увидел ее в небольшой компании, сидевшей за треснутым деревянным столом. Они сидели там почти каждый вечер, обычно человек пять, и привлекали внимание Самуэля своей отделенностью. Большинство людей сидели на улице, в вечерней прохладе, высматривая знакомых, болтая с прохожими. Но эта компания сидела внутри, не выказывая интереса ни к чему за пределами своего стола. Самуэлю стало интересно, что заставляет их держаться в стороне, что они скрывают от остальных.
Довольно скоро он стал узнавать отдельных членов этой группы. Там было трое мужчин. Высокий и плечистый; молодой и сутулый и один с залысинами на высоком лоснящемся лбу. Молодой и сутулый всегда сидел рядом с женщиной с волосами в стиле афро; Самуэлю не нравился этот стиль, и он проникся неприязнью к самой женщине. А Мирия отличалась бритой головой, подчеркивавшей темный цвет лица. Поначалу Самуэль принял ее за иммигрантку из-за темной кожи, но, узнав поближе и рассмотрев глаза, понял, что он