«А помнишь, – сказал Самуэль, – какие он вырезал нам игрушки, когда мы жили в долине?»
«Нет».
«Да ладно, вспомни. Отличные игрушки. Лев и такой еще слоник».
«Сказала же, не помню. Я была младенцем. Я ничего не помню о том времени».
Самуэль положил солдатика на место.
«Скажи, ты не видела Пса в последнее время?»
«Не начинай опять. Мне шестнадцать лет. Я могу делать что хочу».
«Я просто спросил. Он был мне другом, ты же знаешь».
«Я знаю, кем он был для тебя, и знаю, как теперь ты смотришь на него. Хорошо же ты устроился: судишь всех, живешь как хочешь, и никакой ответственности».
«У меня есть ответственность. Я несу ответственность перед родиной…»
«Господи, Самуэль, хватит уже этого дерьма. Отъебись уже, хорошо? Уебывай на свое собрание и оставь меня в покое».
Однажды Мирия пришла к ним домой и увидела родителей Самуэля за работой. Его мать щурилась в тусклом свете и говорила с улыбкой:
«У нас не было денег, чтобы дети в школу ходили. Но у вашего ребенка будет больше возможностей. Уж мы ради этого засучим рукава. Он будет читать и писать. Станет образованным человеком и найдет хорошую работу. Может, в банке».
Отец Самуэля кивнул:
«О да. И у него будет имя под стать его счастливой доле. Свобода или Народ. Что-нибудь такое, чтобы всякий раз, как он назовет свое имя, его наполняла гордость за то, что дед его не зря сражался, за то, что я ему подарил свободу от рабства».
И тут Мирию прорвало:
«Да где эта ваша свобода? Что принесла народу независимость? Ваше поколение оставило нам только нищету. Вы должны были довести дело до конца. Вырвать все под корень, начать все с чистого листа, а не просто вывеску сменить. У нас сейчас все как было: коррумпированная элита и бесправная беднота. Беднота должна восстать. Вот когда вы получите свободу – не раньше. А не это жалкое существование, когда вы подбираете крохи, убеждая себя, что ради этого стоило рисковать жизнью. Это не свобода, и я не дам внушать моему ребенку, что эта бесправная тюрьма лучше, чем она есть».
Отец Самуэля заморгал на Мирию:
«Ты очень сердитая девушка. Смотри, не то ребенок будет желчный».
«Лучше желчный, чем недоумок».
И все же вскоре Мирия согласилась переехать к родителям Самуэля. Она работала переводчицей в новостном агентстве – переводила с английского международные новости, которые печатали национальные газеты. Но из-за возросшего давления цензуры и паранойи правящей верхушки большинство международных новостей оказалось под запретом. И агентство закрылось. Мирия потеряла работу и не могла больше оплачивать квартиру.
Она всегда рубила сплеча, никогда не боялась откровенных высказываний. Но теперь присмирела. Когда другие говорили, она барабанила пальцами по столу. Опрокидывала полбутылки пива или жадно затягивалась сигаретой, лишь бы заткнуть себе рот. Но глаза ее на собраниях метали молнии. А хуже всего она себя чувствовала по ночам. Однажды Самуэль проснулся и увидел, что она сидит рядом с ним, подтянув колени к подбородку, и курит, глядя на него с прищуром.
«Что такое?»
«Ты говоришь во сне. Ты это знаешь?»
«Извини. Я мешаю тебе спать?»
«Нет».
«Что я говорил?»
«Ничего».
Кроме того, они препирались. О еде. О том, что Мирия ничего не ест. Она говорила, что ее мутит по утрам или что мать Самуэля плохо готовит. Собака жрать не будет, говорила она. Бывало, она целыми днями ничего не ела или бесконечно жевала одну ложку.
«Ты должна есть, – говорил Самуэль, придвигая к ней тарелку, и добавлял для острастки: – Или хочешь, чтобы ребенок умер?»
«А ты будешь сильно против?»
Потом, когда начались схватки и отошли воды, она схватила его за руку и сказала:
«Я не хочу, чтобы у этого ребенка был такой отец. Ты должен показать, чего стоишь. Ты должен стать кем-то большим».
«Как? Я не знаю, чего ты от меня хочешь. Что мне сделать?»
«Ты должен дать клятву. Стать одним из нас».
Ответить Самуэль не успел. Его вывели из комнаты мать с соседкой, чтобы он ждал на улице, пока кончатся роды.
Он никогда еще не видел такого маленького младенца. Маленького и до странности желтого. Крохотные кулачки были сжаты, глазки закрыты. Самуэль взял его на руки, чувствуя его запах и хрупкость. Он вдруг понял, что имел в виду отец, говоря о свободе. Как важна свобода для такого маленького человечка. И сказал:
«Да, порядок. Я дам клятву».
Он сидел, держа на руках Леси, рядом со спящей Мирией, и тут пришел Жума. Самуэль подумал, что он пришел взглянуть на новорожденного, но Жума вместо того, чтобы поздравить его, шепотом позвал из комнаты. Нашли труп. Самуэль должен был пойти с ним.
САМУЭЛЬ ПОШЕЛ С ЖУМОЙ НА ЗАБРОШЕННУЮ СТРОЙКУ. Их было немало в городе, многоквартирных зданий, заложенных при колонистах и замороженных после того, как страна добилась независимости. Но та стройка из них выделялась – то был большой детдом, который приказал построить первый президент; детдом должен был приютить тех, кто потерял родителей в войне за независимость. Отцом им должен был стать президент, а матерью – родина. В честь начала строительства провели большую церемонию, на которой беспризорников угощали пирожными, а перед площадкой висел баннер с улыбающимся президентом с распростертыми объятиями. Однако вскоре все работы остановились. Поговаривали о хищении средств, о банкротстве нового правительства. Успели только вырыть фундамент и возвести нескольких цементных стоек. Вскоре это место превратилось в свалку для местных. К тому времени, как Жума привел туда Самуэля, она была завалена мусором примерно на треть, хотя в дождь все это растекалось по всей площади. Кучи мусора кишели крысами, насекомыми и бездомными кошками.
Когда Самуэль с Жумой пришли, их уже ждал общий знакомый по имени Джейкс. Это он нашел труп. Он стоял спиной к яме, залитой водой, натянув футболку на нос и рот. Рядом виднелась свежая куча рвоты. Вонь стояла ужасная, и Самуэль зажал рукой нос, приближаясь. Был разгар лета; отбросы гнили на жаре. Над всем вилась туча мошек.
Самуэль посмотрел туда, куда указывал Жума. Там лежал на спине Большой Ро, голый, избитый, одна рука была согнута за спиной, другая отведена в сторону. Вместо лица сплошное месиво. Но Самуэль узнал его по левой ноге: все ногти почернели и отвалились после того, как месяц назад ему по ноге проехался солдат на мотоцикле. Во время допроса ногу его не трогали, но она внушала Самуэлю даже большее отвращение, чем кровавое месиво вместо лица.
«Ночью бросили», – сказал Джейкс сквозь футболку.
Самуэль не сразу разобрал слова.
«Что думаешь, Сэм?» – спросил Жума.
«Это он».
«Да, но как мы его вытащим отсюда?»
«Нужно будет ночью, – сказал Джейкс, – не то полиция…»
«Нет, – сказал Жума. – Даже не думай. Только не ночью. Слишком опасно. Комендантский час, патрули. Они проверяют здесь каждую ночь. Хочешь, чтобы мы все кончили так же?»
«Сжечь его?»
«В такой воде?»
В итоге они одолжили тележку у дяди Джейкса, державшего когда-то продуктовый киоск на базаре. Одно колесо тянуло вправо, другое скрипело, но крутилось. Они прошли с тележкой по улицам, собирая мусор со всех помоек, из трущоб, ларьков, с тротуаров. Когда тележка наполнилась, они вернулись к трупу, взяли шест и подтянули его поближе, а затем вывалили на него мусор. Пять раз они наполняли тележку и возвращались к трупу, прежде чем решили, что его не найдут.
«Такие себе похороны», – сказал Жума, перекрестив кучу мусора.
«Многие и этого не удостоились», – сказал Самуэль.
Он вытер лоб и приложил руку ко рту. В складках кожи еще оставался запах новорожденного.
САМУЭЛЬ ДВИНУЛСЯ ПРОЧЬ ОТ КОТТЕДЖА по желтой траве мыса, думая сначала спуститься к причалу, чтобы осмотреть обвалившуюся изгородь. Но потом пошел вверх по склону, сужавшемуся к восточной оконечности острова. Склон забирал вверх, истончаясь до небольшого пика. Когда-то там установили береговой знак – небольшой цементный фундамент, на котором стоял железный крест или что-то подобное. Теперь остался только фундамент. Самуэль оперся о ржавый столб и посмотрел вниз, на небольшой восточный пляж, где редко бывал.
Тихие волны накатывали на берег. Самуэль увидел литорали, водоросли, крошечные завитки ракушек. И еще кое-что. Он приложил к глазам ладонь и сказал себе, что это, конечно, тюлень, хотя понял достаточно ясно, что это человеческое тело.
У него мелькнула мысль вернуться в коттедж и позвать человека, чтобы тот помог ему забрать тело. Почему бы нет? Ведь он был молод и силен. Самуэль оглянулся на коттедж, находившийся на приличном расстоянии, и увидел, что входная дверь открыта. Он задумался: сам ли забыл закрыть ее или это сделал человек? Может, он встал с дивана и вышел? Может, он искал Самуэля? Ему снова вспомнился палец, прочертивший в темноте по горлу.
Внизу была бухта, незаметная и труднодоступная, к которой вел крутой каменистый спуск. Человек, не знавший о ее существовании, никогда бы не нашел ее. Самуэль мог бы там спрятаться.
Тело женщины лежало на спине, платье задралось выше пояса. Под платьем ничего не было, и Самуэль опустил его. Глаза женщины были открыты, а горло перерезано. Разрез, ровный и глубокий, наводил на мысли о мясной лавке. Всю ночь и утро Самуэлю не давал покоя зловещий палец, а теперь вот это.
Он склонился над женщиной и осмотрел ее лицо, короткие волосы, чуть оттопыренные уши. Он отметил, что скулы у нее как у того человека, и такая же узкая челюсть. Значит, они оба с того судна, которое показал ему Уинстон на телефоне? По всей вероятности. Но зачем тонущий человек стал бы убивать ее? Возможно, это он и пытался объяснить Самуэлю ночью, когда пришел к нему. То была не угроза, а признание – он убил эту женщину и скрылся. Он не беженец, а беглый преступник. Неудивительно, что он не хотел возвращаться на материк.
Что он сделает, если узнает, что Самуэль нашел тело? Ведь он убийца. И Самуэль ему помеха. Он поставил ему подножку и начал хозяйничать в коттедже. Если он узнает насчет тела, от него можно ждать чего угодно. Но, чтобы избавиться от тела, требовалось время, которого не было у Самуэля. Тем более если человек уже встал и ходил по острову, ища его.