Вдоль автобусных очередей сновали туземные ребята, переселенные откуда-то колонистами или оставшиеся без родителей. Ребята промышляли карманными кражами, тибрили товары с лотков и подбирали дымящиеся окурки. Самуэль рассматривал их, как кто-то мог бы рассматривать книжки с картинками. Ему представлялось, как бы он перестал глотать пыль и выхлопные газы на перекрестке и оказался вместе с ними, на ярких и шумных страницах. Как бы он перенял их удальство, вместо того чтобы робко стучать в окна машин, протягивая ладонь за мелочью. Как бы он посмел рассчитывать на что-то большее, нежели недоеденные яблоки, которыми он делился с сестренкой и беззубой дамой, поднимавшей белесые глаза к небу и гадавшей, что их ждет сегодня: дождь, голод или еще какие напасти.
Однажды тихим утром один мальчишка, которого звали Пес, свистнул Самуэлю от автобусной остановки. Он с друзьями умудрился стащить целый мешок апельсинов из автофургона. Они только что вскрыли мешок карманным ножиком и делили добычу. Пес увидел, что Самуэль смотрит на них, свистнул ему и сказал:
«Поди сюда».
Самуэль не двинулся с места.
«Поди сюда. Скажу кое-что».
Самуэль перешел улицу и молча встал перед ребятами.
«Ел когда-нибудь такие?» – спросил Пес, держа в руке апельсин.
Самуэль покачал головой.
«Тогда сегодня ты счастливчик, потому что я поделюсь с тобой. Смотри, как надо чистить. – Он вгрызся в сочную мякоть, откусил кусок и стал чистить дальше. – Дай ему один, Бурда».
Мальчишка, весь в апельсиновом соке, бросил ему апельсин. Но Самуэль не поймал его. Апельсин укатился через тротуар в канаву. Ребята захихикали, когда Самуэль бросился за ним, опередив сестренку.
Первым делом он поднес апельсин к носу. И поразился остроте его запаха. Потом дал понюхать сестренке и сказал ей передать Мамаше. Она долго нюхала, прежде чем вернуть ему.
«Чего это?» – спросила она.
«Называется апельсин. Так мне сказали».
«Кто сказал?»
«Один из тех попрошаек».
«Ну, тогда будь уверен, что это неправда. Эта уличная ребятня ничего не знает. Они и в школу-то не ходили».
«А вы ходили в школу?»
«Я – нет. В моем детстве школ не было».
Мэри-Марта потянула его за руку:
«Так мы будем есть его?»
Он впился зубами в апельсин, как сделал Пес. Вкус оказался горький, просто ужас. Он взглянул на ребят – не смеются ли они над ним. Но они растянулись кверху животами, среди апельсиновых корок. Самуэль стал медленно чистить апельсин, брызгавший ему на руки, и увидел внутри дольки. Он разделил апельсин на три части и положил одну в рот сестренке, а другую – Мамаше. Вкус был просто золото. Пиршество. Текучее золото. Самуэль пожалел, что не выпросил еще.
Через несколько дней Пес снова позвал его:
«Поди-ка сюда. Есть разговор».
Самуэль сказал Мэри-Марте ждать на месте и перешел улицу.
«Мы идем в кино на Альберт-стрит. Ты – с нами?»
«У меня нет денег. Я не могу».
«Думаешь, у нас есть? – Пес рассмеялся. – Так проскользнем».
«А сестренке можно?»
«Она слишком мелкая. Оставь ее с Мамашей. Слепой с девочкой больше дадут, чем одной».
Фильм оказался американским, про гангстеров. И хотя он был черно-белым, для Самуэля словно ожили книжные картинки, озаренные нездешним светом. Он стал копировать акценты из фильма, вспоминать реплики и разыгрывать перед ребятами отдельные сцены. В общественном парке он стянул шляпу у спавшего на скамейке и стал строить из себя крутого, сдвигая козырек на глаза. Он изображал пистолет в кармане, стреляя из пальца в ребят, словно они были его врагами. Ему дали прозвище Американец и просили показывать сцены перед другими ребятами, которых не было с ними.
Так он стал уличным сорванцом. Сестренка попрошайничала без него, а он приносил ей ворованные сладости, чтобы она не говорила родителям, что он на целый день оставлял ее одну, а сам играл в красивую жизнь с беспризорниками.
В ГОРОДЕ ДНИ УЖЕ РОЖДАЛИСЬ ЗАМАРАННЫМИ. Виной тому были несусветная жара, мутное небо и дорожное движение, бесконечное и нестихающее.
Родители Самуэля бродили по улицам в поисках работы, хотя бы разовой, но им редко что-то подворачивалось. Случалось, они попрошайничали у бакалейных лавок или базарных ворот. В худшие времена отец стоял, потупившись, перед церковью и вымаливал милостыню. Когда ему бросали монеты, он кланялся, а потом входил в церковь, сжимая их в руке, чтобы не звякали, и молился.
Настал день, когда он вышел из церкви с пустыми руками и почувствовал, что не может вернуться привычной дорогой домой. Он пошел куда глаза глядят и бродил по красно-серым закатным улицам, пока не увидел толпу перед одним домом через дорогу. Там собралось человек сорок, они разговаривали вполголоса, но жестикулировали с самым решительным видом. Отец приблизился к ним, и вскоре они все вошли в дом, прошли через тесную прихожую и оказались в гостиной. На стенах и полу виднелись светлые прямоугольники, говорившие о том, что здесь стояла мебель, которую вынесли, чтобы расчистить пространство. На полу уже сидело множество человек, подтянув колени к груди. Отец сел рядом с человеком в форме домашнего слуги. Перед ними сидел человек в костюме, а рядом – в переднике мясника; от него пахло мылом и жиром.
Отец часто потом вспоминал свое первое собрание. Он был немногословным человеком, но до конца своих дней описывал это словно некое чудо, словно он там испытал перерождение.
«Я знать не знал, о чем они толкуют, – рассказывал он, – в том доме, в первый раз. Не понимал, о чем там речь. Слова слышал, но что я тогдашний мог понимать? Но я остался и стал слушать. Они все говорили, и чем больше говорили… ну, сложно это выразить. Я что-то почувствовал. Тут вот и тут, – он указывал себе на горло и на руки. – Я понял, они правду говорят, в их словах была правда. Я это знал. А большего знать и не надо».
Он вернулся туда на другой вечер. Но дверь была закрыта. Он постучал и услышал чей-то вздох и шаги, приближавшиеся по деревянному полу. Дверь открыл молодой человек. Он поправил на носу круглые очки и сказал:
«Могу я вам помочь?»
Отец Самуэля глянул мимо него в гостиную. Мебель стояла на своих местах. Деревянные скамейки с подушками. Четыре стула, несколько табуретов. Комод.
«А собрания сегодня не будет?» – спросил он.
«Нет, сегодня не будет. Только по средам и субботам, вечером».
Другой человек, постарше, вошел в гостиную из дальней двери. Он читал книгу, опустив голову. Отец Самуэля узнал в нем предводителя собрания.
«Что-нибудь еще?» – спросил молодой человек.
Тогда предводитель поднял взгляд от книги и увидел отца Самуэля. Он улыбнулся ему:
«Вам что-то нужно?»
«Он спрашивал насчет собраний», – сказал молодой человек.
«Я был вчера».
«И надеялись, что сегодня тоже будет собрание?»
«Да».
«Ну что ж, не вижу причины вам отказать. Мы можем провести частное собрание. Заходите, пожалуйста. Не желаете кофе? Мне интересно услышать ваши мысли».
Отец Самуэля растерялся, но предводитель, к его удивлению, положил раскрытую книгу на комод, разворотом вниз.
«Безо всяких, – говорил отец, в лицах пересказывая тот разговор. – Ради меня, значит, отложил книгу. Безо всяких, словно значения не имело, что он занят. Словно я ему был интересней».
Как и свое первое собрание, он много лет вспоминал эту встречу, подробно рассказывая обо всем, до того момента, как тот человек отложил книгу и он вошел в дом. Но о том, что было дальше, о самом их разговоре он хранил молчание.
Следующее субботнее собрание вытеснило и молитву, и попрошайничество. Ни о чем другом отец почти не говорил. Однако, когда пришло время идти, он стал мешкать: топтался в их однокомнатной квартирке, разглаживая свою одежду, жаловался жене на невидимые жирные пятна и говорил, держась за лоб, что не выспался из-за пятничных пьянчуг, шатавшихся под окнами. Когда же дочь подала ему кофе, которое он просил, он отмахнулся:
«Не видишь, я выхожу? Некогда распивать».
А сам все мешкал. Стоял перед куском зеркала, державшимся на двух гвоздях, и поворачивался так и эдак. Он себе не нравился. Собственное лицо его не устраивало. Он стал примерять разные выражения: то поднимет брови, то нахмурится, то надует губы. Самуэль – ему уже исполнилось шестнадцать – был дома. Он мучился похмельем и ничего не ел.
Но сказал отцу:
«Хочешь, пойду с тобой?»
«Гляньте на него! Ждет, когда я одной ногой за дверью, и говорит, что хочет со мной. Мне ждать тебя некогда. Я уже выхожу, так что, если идешь, иди. Не хочу опаздывать».
Но он подождал, пока Самуэль оделся и умылся.
На собрание они успели в последнюю минуту. Отец так спешил, что Самуэль едва поспевал за ним, борясь с тошнотой, и в какой-то момент спустился в канаву – и его вырвало. Он вспотел, догоняя отца, и вошел за ним в переполненную комнату с жарким спертым воздухом. Они прислонились к стене, и отец стал приветственно кивать другим людям. Стена пахла немытыми волосами. Самуэль чуть повернул голову, нывшую тупой болью, и закрыл глаза. Он не обратил внимания, когда начали выступать, но заметил, как все притихли и отец шумно вдохнул. А потом на него обрушились громкие слова, и кругом загомонили.
«Другие страны получают независимость, – говорил кто-то. – А мы чем хуже?»
Самуэль закатил глаза. Он уже слышал, как об этом шептались на автобусных остановках и на базаре. А однажды, в парке, валяя дурака на скамейке, он подслушал разговор двух прохожих.
«Я жил себе поживал в своем племени, – говорил один из них, опиравшийся на палку. – Затем настал тридцать четвертый, и нам сказали, что мы все – вся область, ты понимаешь, – мы теперь одно племя и называться будем одинаково. Я против других племен ничего не имею, ты понимаешь. Я их уважаю, все такое. Вражды у нас нет, но мы разных племен. Они из других мест. Карта, она говорит, кто мы и где мы, но у нас никто согласия не спрашивал».
«А ты видел карту?» – спросил другой.