Мы медленно идем ко входу в отделение неотложной помощи. Мы с Керис поддерживаем девушку с обеих сторон.
– Мне не позволят увидеть его.
– Вашего ребенка?
После ужасов, увиденных на работе в полиции, меня не покидает мысль, что рожать детей в этом мире просто жестоко
Она кивает.
– Я просто хотела увидеть его. Им все равно.
– Почему вам не разрешают это сделать?
– Они сказали, что я под кайфом и что мне следует вернуться, когда я приду в себя, – говорит она дрожащим голосом. – Может, если бы они мне сразу помогли, он все еще был бы жив.
– Вы сегодня что-нибудь принимали? – спрашиваю я, вводя ее в автоматические двери.
– Да, утром.
– Что именно?
– Немного «черного».
Героин, значит.
– Ясно.
Когда мы подходим к регистратуре, нас замечает медсестра и подзывает жестом.
– Селина, – говорит она мягким голосом, когда мы приближаемся, – теперь ты успокоилась, дорогая?
Мне всегда очень нравился ирландский акцент. Практически все, сказанное с ним, звучит искренне и сердечно. Мне очень тяжело сделать свой английский не таким холодным. Медсестра скрестила руки и склонила голову, глядя на Селину – так смотрит взрослый на ребенка, разрисовавшего стены. Однако в ее глазах отражаются беспокойство и забота. Стоя там и глядя в эти добрые глаза, я впервые начинаю осознавать потерю, пережитую Селиной.
Мы все еще держим ее под руки. Я хочу отпустить ее, усадить в кресло, обнять. Однако моя униформа не позволяет этого сделать. Я на работе. Тот факт, что я стою здесь в полицейской форме, означает, что я несу ответственность за Селину и людей вокруг нее. Вдруг я отпущу ее, и она опять начнет буйствовать?
– Я попросила принести тебе леннокс, но ты должна вести себя хорошо, чтобы тебе его дали. Договорились?
Она отворачивается от меня, пока говорит, давая тем самым понять, что ее слова предназначены только Селине. Я уверена, что она наблюдала за происходившем на улице. Мы плохие. Обычно такое отношение меня раздражает. Нас вызывают разбираться с агрессорами, чтобы этого не пришлось делать звонившему. Это наша работа. Мы сами ее выбрали. Таким образом, мы приезжаем и «разбираемся» с агрессивным человеком так, как можем. Тем не менее в данной ситуации я абсолютно согласна с медсестрой. Я чувствую себя плохим человеком. Я опускаю глаза. Эх, если бы Ли не повалил ее на землю.
Мне хочется обнять и утешить задержанную, но нельзя: я на работе и несу ответственность за окружающих.
– В комнату номер три, пожалуйста, – кивает медсестра в сторону комнат ожидания для людей с психическими расстройствами. Эти помещения совершенно не подходят для такой цели. В них нет мягкой обшивки стен, но зато полно предметов мебели, многие из которых уже летали в меня раньше.
Мы ведем Селину в третью комнату, и я думаю о том, что мы в очередной раз оказались здесь. Я думаю о времени, которое мы тратим, чтобы сидеть в больнице с буйными или психически нездоровыми пациентами, которых необходимо оградить ради их же безопасности. Мы обязаны оставаться с ними, потому что больничные охранники не могут или не хотят удерживать людей. Чтобы эти пациенты не причинили вреда себе или персоналу, мы должны быть с ними до тех пор, пока их не передадут в руки профессионалов. А профессионалы, к сожалению, обычно отпускают их через полчаса. В этом нет их вины. Их мало, а количество заведений для психически нездоровых людей в нашей стране просто смехотворно. Люди с психическими расстройствами не нуждаются в полицейских, а полицейским не стоит тратить на них так много времени.
Однако сегодня я не против того, чтобы остаться. Я действительно чувствую себя нужной. В конце концов, какой от нас толк, если мы не будем помогать людям пережить самые тяжелые моменты? Селина свернулась в клубок на стуле, стоящем в углу комнаты номер три. Керис выходит, чтобы сообщить в диспетчерскую о развитии ситуации. Я сомневаюсь, что кому-то понадобится арестовывать Селину теперь, когда нам известны все обстоятельства. Я стою в дверях, чувствуя себя скованно и официально.
А затем Селина начинает говорить:
– Все должно было сложиться иначе, – тихо бормочет она. Ее голос искажен от горя и скопившейся слизи. – Я собиралась исправиться ради него, – она смотрит вниз и кладет руки на живот. – Я пришла в отделение неотложной помощи, но до меня никому не было дела. Я знаю, что они подумали: очередная беременная шлюха-наркоманка. Прекрасно, черт возьми. Меня определили в палату и просто оставили там. Мне было так больно.
Я ничего не говорю, чтобы не прерывать ход ее мыслей. Я просто киваю, давая понять, что слушаю. Она обнимает руками колени, и ее плечи дергаются, когда она пытается говорить.
– Я лежала на койке и звала на помощь. Никто не пришел. У меня было кровотечение, и я умоляла о помощи, – она смотрит мне прямо в глаза. – Почему никто не пришел?
– Я не знаю, – говорю я, и мой голос звучит холодно. Я не хотела отвечать в таком тоне, не знаю, поняла ли она, что я переживаю за нее. Но я действительно переживаю и знаю, почему к ней никто не пришел. Персонал больницы проигнорировал ее, потому что вынужден много работать за копейки. Он проигнорировал ее, потому что устал терпеть плевки, рвоту и угрозы наркоманов и алкоголиков. Он проигнорировал ее, потому что врачи не оказывают помощь людям под кайфом, хотя медицинские работники искренне считают, что ценность жизни всех людей одинакова. Работа в больнице – это настоящий кошмар.
«Все должно было быть по-другому. Я собиралась исправиться ради ребенка».
– Нет, ты знаешь, – говорит она, словно читая мои мысли. – Кому есть дело до шлюхи вроде меня? – она ухмыляется и снова смотрит на свои колени. – Но я хотела измениться.
– Что произошло? – спрашиваю я мягко, стоя у двери.
– Он выпал из меня, – говорит она и устремляет взгляд на стену перед собой.
Я неслышно охаю, а она продолжает говорить:
– Я встала и почувствовала, как из меня все льется, – она сжимает кулаки, пока костяшки не становятся белыми, и раскачивается на стуле. – Мои джинсы были пропитаны кровью, и я чувствовала, как он выпадает из меня.
Она сводит ноги и просовывает между ними руки. Я вижу пятна.
– Я просто стояла и звала на помощь. Я стянула джинсы, и мои руки оказались в крови. Мне казалось, что все мои внутренности разрываются, – она дышит часто и поверхностно, и на лбу выступают капли пота. – Я посмотрела вниз и увидела его. Он просто висел. Я начала кричать: «Он вышел, он вышел!» – и только тогда они обратили на меня внимание, – теперь, когда она заново все это переживает, ее голос становится громче. – Тогда они все прибежали, но было уже слишком поздно.
Произнеся последние слова, она подскакивает и делает шаг в мою сторону. Я знаю, что ее гнев направлен на персонал больницы, но если что, пострадает именно мое лицо. Шире расставляю ноги для равновесия, и, когда она приближается ко мне, хватаю ее за плечи и крепко держу. Она слаба, и мне не приходится сильно напрягаться, чтобы удерживать ее. Я вижу все вены на ее шее и все болячки вокруг ее рта. Она кричит так, что у меня уши закладывает. Я чувствую, как ее слюна летит мне на лицо, и это побуждает меня действовать. Риск инфекции. Я с силой встряхиваю ее за плечи, но только один раз.
– Селина, – кричу я ей в лицо. Она замолкает и смотрит на меня. Глядя прямо в ее покрасневшие глаза, я понижаю голос. – Если ты хочешь увидеть своего ребенка, тебе нужно успокоиться. Тебе не покажут его, пока ты в таком состоянии. Мне очень жаль, что все это произошло с тобой, но такое поведение не идет тебе на пользу.
Ее лицо искажается, и ярость снова отступает. Я осторожно подвожу ее к стулу и усаживаю. Стук в дверь заставляет меня обернуться, и я вижу, как Керис просовывает голову в дверь и подзывает меня. Я выхожу из комнаты, но продолжаю наблюдать за Селиной через окно в двери.
– Ребенка принесли, – шепчет Керис.
Я оборачиваюсь и вижу медсестру, которая привела нас в третью комнату. У нее в руках маленький пакет. Я таращусь на него несколько секунд. Мой мозг оценивает его размеры, и я думаю о том, что находится внутри.
– Она слишком нестабильна, – говорю я, вытирая пот и слюну со лба.
– Я не собираюсь держать эту женщину вдали от ее сына ни секундой дольше, – говорит медсестра, выставляя грудь вперед.
– Я тоже не собираюсь, – говорю я, поднимая руки в знак того, что сдаюсь. – Но вдруг она снова выйдет из себя? Вдруг она не отдаст его? Вдруг она схватит ребенка и сбежит?
Медсестра смотрит мне прямо в глаза и говорит:
– Малыш успокоит ее. Он бесценен. Она будет обращаться с ним бережно, поверьте мне.
Селине показывают ребенка. Я не заслуживаю быть свидетелем этого момента и поэтому отхожу, но успеваю сначала увидеть в ее глазах любовь и знаю: она исправилась бы ради сына.
И я верю ей. Я отхожу в сторону, когда она заходит в комнату.
Я наблюдаю в окошко за тем, как медсестра приближается к Селине. Когда та замечает пакет, ее тело замирает. Медсестра достает из пакета крошечную коробку и ставит на стул рядом с Селиной. Поднимает крышку и кивает скорбящей матери, которая медленно поворачивает голову, чтобы посмотреть на то, что внутри. Когда ее глаза останавливаются на крошечном тельце сына, ее лицо становится спокойным. Оно превращается в лицо матери. В нем читается печаль, но оно светится любовью. Селина медленно опускает руки в коробку и достает из нее маленький сверток. Она держит его так, словно это самое ценное, что она когда-либо видела. Разумеется, так и есть.
Когда она смотрит на сына, я наконец вижу надежду, которая таилась внутри нее. В этот момент мечта, которую я считала несбыточной, кажется мне вполне реальной. Я чувствую, как у меня краснеет шея от стыда. Мне стыдно, что я не верила, что она может измениться ради своего ребенка. Стыдно, что я испытала облегчение, узнав о его смерти. Еще одной смерти. Я отворачиваюсь от окошка и прижимаюсь спиной к двери. Это время Селины, а не мое. Я не заслуживаю быть свидетелем этого бесценного момента. Возможно, она была права. Возможно, все действительно могло бы быть иначе. Возможно, любовь к сыну побудила бы ее отказаться от наркотиков. Я киваю охраннику, который только что подошел, и смотрю на Керис.