После этого наш разговор прерывается.
Я убираю рацию в держатель на жилете и бросаю бумажный стаканчик в мусорное ведро.
– Мы срочно едем в больницу, – говорю я.
Лиз вскакивает со стула, и мы торопливо выходим во двор. Она дважды бросает на меня взгляд, ничего не говоря, и я понимаю, что мое лицо искажено гримасой.
– В чем дело? – спрашивает она мягко.
– Расскажу тебе по дороге.
Мы сидим у маленького кабинета с деревянной дверью. Она выглядит странно по сравнению с остальными – пластиковыми и обшитыми металлом. Когда мы приехали, нас сразу привели сюда и просили подождать, пока кто-нибудь найдет ключи. Мы обе знаем, что находится в этом кабинете. Я решаю воспользоваться минутой тишины и связаться с диспетчерской.
– Браво Экс-Рей, 215.
– Говорите, 215.
Связь плохая, и я прибавляю звук. Часто в больницах вообще не бывает связи, и мне повезло, что хоть как-то получилось связаться с диспетчером.
– Мы в больнице. В данный момент ждем, когда нам покажут… – младенца, младенца, младенца… – жертву, – у меня начинает кружиться голова, и я слегка ею встряхиваю. – Я дам знать, как только мы проведем визуальное подтверждение.
– Все ясно, 215, – говорит Терри приглушенно. – Надеюсь, вы в порядке.
Я слегка улыбаюсь. Нельзя проявлять эмоции по рации. На самом деле в нашей профессии нельзя проявлять эмоции даже лицом к лицу с человеком. Если сделаешь это, тебя засмеют. Терри старается показать, что она знает, с чем нам пришлось столкнуться, и что ей не все равно.
– Спасибо.
Я убираю рацию в держатель на жилете и заставляю себя сосредоточиться на работе, а не на жертве. По пути в больницу Лиз вслух зачитала отчет. Скорая помощь обратилась к полиции с просьбой посетить квартиру, где недавно родила женщина. На ребенке были телесные повреждения, и парамедики заподозрили неладное. Отец и мать, присутствовавшие на месте, дали противоречивые показания. Мать сказала врачам, что младенец плакал после рождения. Отец утверждал, что ребенок был абсолютно безжизненным. Весь дом был в крови. К моменту прибытия парамедиков младенец уже был мертв, и ему ничем нельзя было помочь.
Ральф и его оператор в присутствии сержантов и инспектора арестовали обоих родителей в связи с подозрением в убийстве. В данный момент отец находится в изоляторе временного содержания, а мать – в больнице под присмотром полиции. Если есть факт совершения преступления, очень важно держать подозреваемых отдельно от жертв. По крайней мере, когда такое возможно. Это не дает адвокатам, выступающим в коронном суде в своих вычурных париках, строить предположения о том, как улики в виде ДНК были переданы от подозреваемого к жертве и наоборот.
Когда оператор спрашивает, видела ли я хоть раз мертвого ребенка, первое, о чем думаю: я сама однажды убила ребенка.
– Мы должны узнать у врачей, когда будет проведено вскрытие и что они думают по поводу причины смерти, – говорю я Лиз.
Она кивает и делает запись в блокноте. С того момента, как мы приехали в больницу, она скрупулезно записывает все детали, и я предполагаю, что ей просто нужно занять руки. Вдруг ее ручка замирает, и она смотрит на меня.
– Ты уже видела мертвого ребенка? – спрашивает она.
«Нет, но я сама убила одного», – отвечает мой разум холодно. Я говорю себе перестать вести себя глупо. Я никого не убивала. Это был просто зародыш, просто… Я качаю головой и смотрю на колени.
– Нет.
– Черт.
Она медленно выдыхает. Никто из нас понятия не имеет о том, что мы увидим за дверью. Восковую кожу и посиневшие конечности. Раскрытые глаза и распухшее лицо. Мой мозг не может сопоставить все это с младенцем. Это как CD, который пропускает определенную ноту, подпрыгивает и тормозит. Два образа не объединяются в моей голове.
– Если хочешь, пойду одна, – предлагаю я. – Нет необходимости, чтобы мы обе на него смотрели.
– Все нормально, – она улыбается, но улыбка не отражается в глазах. – Это моя работа.
Мы обе поднимаем головы, когда слышим шаги: кто-то торопится к нам. Появляется врач с большой связкой ключей. Мы поднимаемся, и она произносит миллион слов в минуту:
– Простите за задержку. Пришла, как только смогла. Я решила, что нам стоит ее запереть, учитывая произошедшее, – она перебирает ключи. – Нам непременно нужно обсудить то, что случилось, – бросив на меня быстрый взгляд, она перестает перебирать ключи и поправляет очки на переносице. Ей около сорока лет, густые волосы с проседью убраны назад, но многочисленные прядки свисают вдоль лица. Из-за этого вид у врача измученный. – Господи, до чего безумная ночь. Она здесь. Это ужасно. Бедная малышка. Вам нужно просто посмотреть на нее, да?
Я понимаю, что она замолчала, и открываю рот, чтобы ответить, но врач продолжает:
– Боюсь, я не смогу остаться надолго, но могу дать вам ключ. Какая безумная смена! Я еще и на минуту не присела, – она находит нужный ключ и легко вставляет его в замок. – Я выскажу вам свои мысли. Мое мнение однозначно.
Нам нужно взглянуть на тело. На столе в маленькой комнатке лежит коробка, а в ней – мертвый младенец.
Прежде чем я успеваю сказать хоть слово, дверь открывается, и мы оказываемся в маленькой квадратной комнате со столом в центре. Врач уверенно подходит к столу, и связка ключей позвякивает при каждом ее шаге.
Мы с Лиз останавливаемся сантиметрах в тридцати от стола. Врач продолжает говорить, но затем смотрит на нас и замолкает. Она вглядывается в наши лица и следит за направлением нашего взгляда. На столе стоит коробка размером с чемодан для ручной клади. Она выстлана красивым сатином. Внутри лежит младенец. Девочка. Она удивительно розовая, но с темно-фиолетовым оттенком. На некоторых участках тела кожа отличается по цвету. Девочка лежит на спине с закрытыми глазами, и ее маленькие ручки вытянуты вдоль туловища. Тело выглядит абсолютно нормально, если не считать участков кожи, отличающихся по цвету. Но взглянув на ее голову, я понимаю, почему девочка не выжила.
– Извините меня, – говорит врач чуть медленнее. – Это так бестактно с моей стороны. Вы в порядке?
Я достаю блокнот и ручку.
– Мы в порядке, спасибо.
Я записываю имя врача, ее контактные данные и время, когда с ней лучше всего связываться. Затем вспоминаю вопросы, которые начала продумывать, пока ждала снаружи.
– Когда будет проведено вскрытие?
– Вскрытие? – удивленно переспрашивает врач.
– Да, вскрытие. Чтобы установить причину смерти.
Она закатывает глаза.
– Я знаю, что такое вскрытие, спасибо. Но зачем нам его проводить?
– Понимаете, ее родителей арестовали по подозрению в убийстве, поэтому нам нужно как можно скорее выяснить причину смерти.
Врач выглядит ошеломленной, и моя ручка застывает над блокнотом. Она продолжает:
– Офицер, никакой причины смерти нет. Этот ребенок умер в матке.
Я хмурюсь, вспоминая подробности вызова.
– Но мать утверждает, что младенец плакал, – говорю я.
– Этого не может быть.
– Почему вы так в этом уверены?
– Я вам покажу, – она подходит к коробке и указывает пальцем на предплечье ребенка. – Вы видите, какая здесь кожа? Кажется, что она слезает.
Я наклоняюсь и рассматриваю кожу: верхний слой побелел и загибается. Это похоже на большие вскрывшиеся мозоли, но под ними нет крови. Такие участки кожи видны по всему телу девочки.
– Да, вижу.
– Это называется мацерацией кожи. Мацерация – это разрушение кожи под воздействием влаги. В данном случае мацерация обусловлена тем, что ребенок умер в матке. Она не может быть объяснена как-то иначе.
– Вы на сто процентов в этом уверены? – спрашиваю я, глядя ей прямо в глаза.
Она уверенно кивает.
В этом деле нет смысла выяснять причину смерти, считает врач.
– Да. Ребенок был мертв как минимум восемь часов, раз началась мацерация. А в данном случае она довольно сильная.
– Ясно, – отвечаю я и пишу «мацерация» в блокноте. – А как же голова?
– Это еще один признак того, что ребенок умер в матке. Коллапс черепа со смещением костей. Головы младенцев очень мягкие. Если плод умирает в матке, кости начинают смещаться.
– Понятно. Вот дерьмо. Вы уверены?
По лицу врача видно, что она начинает сердиться.
– Простите, – тороплюсь я все объяснить, – просто мне нужно быть уверенной на сто процентов, чтобы отчитаться перед начальством.
Врач распрямляет спину и вытирает ладони о свой медицинский халат.
– Я уверена, что ребенок умер в матке. По моим предположениям, минимум двенадцать часов назад, может больше, – врач начинает ерзать, когда пейджер у нее на бедре издает писк. – Я сказала вам все, что нужно? У вас есть мои данные, если вам понадобится что-то еще.
– Да. Спасибо, доктор.
Мы выходим из комнаты, и врач запирает дверь.
– Вам нужны ключи? – спрашивает она, начиная снимать с кольца ключ от маленькой комнаты.
– Нет, спасибо, – я смотрю на Лиз. – Мы знаем, что в этой комнате лучше не находиться посторонним, и вполне можем посидеть в коридоре.
– Хорошо, – врач опускает связку ключей с заметным облегчением.
Она уже собирается уходить, но затем обращается ко мне:
– Офицер, вы должны отпустить ее родителей. Это не убийство. Можно считать, что этот ребенок вообще не был рожден.
– Да, не беспокойтесь. Я все передам полицейским, которые за это отвечают. Еще раз спасибо.
Чтобы сделать доклад начальству, я должна быть максимально уверенной в том, что говорю. И мнение врача, эксперта, стоит учесть.
Она уходит, и мы слышим удаляющийся топот ее туфель на мягкой подошве. Я сажусь на стул рядом с Лиз.
– Бедные родители, – бормочу я.
– Бедный ребенок, – говорит Лиз.
Пока мы сидим в тишине, я вспоминаю недавно прочитанный роман. Его главная героиня была на седьмой неделе беременности и хотела сделать аборт. Она пришла на консультацию и спросила о развитии ребенка. Из этой книги я узнала, что на седьмой неделе у эмбриона уже есть сердцебиение, печень, маленькая ручка и зачатки ножек. Тебе было семь недель. То, что я считала просто скоплением клеток в матке, было уже крошечным ребенком. Никто не сказал мне об этом. Ты сама не спрашивала. Если бы я знала. Ты бы все равно убила его.