Мама берет меня за руку, и я чувствую тепло ее сухой кожи.
– Думаю, то, что ты уже называешь его малышом, многое говорит о твоих чувствах.
Я киваю. А затем качаю головой.
– Господи, как мне рассказать об этом Джону?
– Не беспокойся о Джоне. Сначала разберись в своих чувствах. Прими решение – торопиться нет необходимости. Мы поможем тебе, что бы ты ни решила.
– Мне придется скоро поехать на работу, – я беру салфетку с журнального столика и вытираю слезы. – Я должна привести себя в порядок.
– Почему бы тебе не попросить выходной? Сегодня ты наверняка не сможешь сосредоточиться, – говорит мама обеспокоенно.
– Нет, мне нужно ехать. У нас и так сейчас нехватка кадров, – отвечаю я. Двое наших сотрудников лежат в больнице с травмами, недавно полученными на работе, еще один уже давно находится на больничном. – Кроме того, дома я с ума сойду.
Я выхожу из комнаты, но, прежде чем успеваю зайти в ванную, мама окликает меня.
– Я знаю, срок маленький и ты еще не приняла решения, но, пожалуйста, будь осторожна, – говорит она, бросая взгляд на мой живот.
Я киваю.
– Я всегда осторожна, мам. Не беспокойся.
Не знаю, как мне удавалось кивать и улыбаться на собрании нашей команды, но теперь я уже сижу за рулем автозака. У меня краснеют щеки, когда я думаю о Джоне и разговоре, который должен между нами состояться. Он пытался поймать мой взгляд во время собрания, но я смотрела только вперед. Выбежала из двери, как только нас отпустили, и остановилась лишь для того, чтобы захватить вещмешок по пути на парковку. Теперь я украдкой смотрю в боковые зеркала на членов нашей команды, которые выходят из задних дверей участка. Я бросаю взгляд на Лиз, моего сегодняшнего оператора. Она прошла долгий путь с того вызова на внезапную смерть и уже тоже водит служебную машину. Я вспоминаю тело Хильды, и на меня неожиданно накатывает волна тошноты. Нахмурившись, вспоминаю, насколько чувствительна я была в Хендоне. Вероятно, дело в гормонах.
– Ты в порядке? – спрашивает Лиз, пристально глядя на меня. – Я уже ввела наши данные, можно ехать.
– Отлично.
Я широко ей улыбаюсь и надеюсь, что улыбка отражается в моих глазах. Завожу двигатель, и, отпуская ручной тормоз, вижу, что к нам приближается Джон. Он спешит к автозаку, сияя своей белозубой улыбкой, которая мне так нравится. Он поднимает руку, зная, что я смотрю на него в зеркало заднего вида. У меня сводит желудок, а над верхней губой выступают капли пота. Я подъезжаю к воротам, и, пока они медленно открываются, мои пальцы танцуют на руле. Джон опускает руку, поняв, что я не собираюсь дожидаться его. Выезжая из ворот на громыхающем автозаке, я сглатываю чувство вины. Джон исчезает вдали, но змеи в моем животе продолжают извиваться.
Из-за череды вызовов у меня нет времени подумать о чем-либо, однако в 19:00 голоса по радио ненадолго замолкают, и мы возвращаемся в участок, чтобы перекусить. Я паркую автомобиль на заднем дворе, стараясь игнорировать страх встречи с Джоном, как вдруг на нашем бортовом компьютере высвечивается новый вызов. Мы работали без перерыва с 14:00 и собирались поесть.
– Боже, я такая голодная, – говорит Лиз, поглаживая живот.
– Да, я тоже. Давай отменим этот вызов, – предлагаю я. Я подношу рацию к губам, собираясь сказать диспетчеру, что у нас перерыв, но тут кое-что привлекает мое внимание. – Подожди секунду.
Я читаю текст вызова: «79-летний мужчина не выходил из дома с утра понедельника, это совсем для него не характерно. Возможно, ему стало плохо за закрытыми дверьми. Требуется проверка». Сегодня среда. Я смотрю на Лиз и понимаю, что она тоже это прочитала. Я замечаю, что обеспокоенная соседка позвонила в 17:37. У нас была очень занятая смена, полная срочных вызовов и поездок с мигалками. Этот несрочный вызов отошел на задний план.
– Возможно, внезапная смерть, – говорю я. – Это может подождать?
Лиз задумчиво смотрит на меня.
– Вдруг это не внезапная смерть? Вдруг он жив?
Ей не нужно добавлять слово «еще», мы обе его подразумеваем. Я киваю и даю задний ход.
– Я надеялась, что ты это скажешь, – говорю я.
Снова подъезжаю к воротам. В конце концов, в чем смысл проверки благополучия человека, если полиция не может доехать до него несколько часов? Мы обладаем правом вторжения на частную территорию, чтобы защищать жизнь и здоровье людей. Нельзя изначально предполагать, что они уже мертвы.
– Пообедали, называется, – говорит Лиз с улыбкой. Она стала прекрасным полицейским, и мне очень приятно работать с человеком, который находится со мной на одной волне. Мы обе предпочитаем отправиться на вызов, а не обедать в участке. – Если он действительно умер, то тело хотя бы относительно свежее.
– Да, это не будет вторая Хильда, – отвечаю я.
Она ежится.
– Какое облегчение.
Срочные вызовы вытесняют несрочные. Но никогда не знаешь, чем может обернуться даже рутинная проверка.
Остаток пути проходит в тишине. Я не включаю маяки и сирену, потому что вызов не считается экстренным. Хотя могла бы, у меня есть на это право, но, если я попаду в аварию, мне придется объясняться в суде. По этой причине я еду с обычной скоростью. Воспоминания о теле Хильды лезут мне в голову вопреки попыткам отогнать их. Интересно, вспоминает ли ее Лиз? Чувствую, как у меня желудок выворачивается, и ругаю себя за брезгливость. А затем вспоминаю, что беременна. Возможно, все же стоило что-нибудь съесть. К тому моменту, как мы подъезжаем к нужному дому, я успеваю смириться, что это будет очередной долгий вызов по поводу внезапной смерти. У меня урчит живот, и я проклинаю свой наивный энтузиазм.
Когда мы выходим из машины, дверь соседнего дома открывается, и к нам торопится обеспокоенная женщина лет шестидесяти. На ней тапочки на низком каблуке и огромный халат, который она придерживает на груди, волосы накручены на ярко-розовые бигуди. Она мне уже нравится.
Теперь, когда я знаю, что беременна, начинаю иначе оценивать предстоящую смену.
– Какое счастье, что вы приехали, – говорит она и указывает на соседний дом. – Я очень беспокоюсь о Генри. Мы видимся каждое утро. Он выходит забрать молоко и всегда сидит на том маленьком стуле, – она указывает на пластмассовый стул прямо у двери. – Я стучалась к нему и звала его через прорезь для почты, но он не ответил. Он никогда никуда не уезжал! – она прижимает руки к груди и вздрагивает. – Я знаю, произошло что-то плохое.
Лиз достает блокнот.
– У него есть родственники неподалеку? – спрашивает она.
– Его единственный сын переехал в Абердин несколько лет назад. Знаете, он шотландец. Генри, я имею в виду.
Она говорит быстро и размахивает руками. Лиз кладет руку ей на плечо.
– Все нормально. Вы поступили правильно.
Женщина тяжело вздыхает.
– Простите, – говорит она. – Понимаете, я жила рядом с ним двадцать лет. Мне стоило позвонить раньше, но я лежала с гриппом и почти не выходила из дома. Стыдно признаться, но я только сегодня поняла, что не видела его.
Женщина закрывает лицо руками.
– Все хорошо, – говорит Лиз, хлопая женщину по спине.
– У вас, наверное, нет ключей? – спрашиваю я, кивая на дверь Генри.
– Нет, извините.
– У вас есть контактные данные его сына? – интересуюсь я.
– Да, – отвечает она. Ее глаза влажные от слез. – Я уже звонила ему и оставила сообщение на автоответчике.
Я киваю Лиз, но она уже спрашивает номер телефона. Оставляю ее собирать контактные данные, а сама подхожу к дому. Белая дверь сделана из ПВХ, и в ней есть прорезь для почты и три вставки из матового стекла. Я громко стучу в дверь. Всегда стоит сначала постучать, хотя бы на всякий случай. Как я и ожидала, ответа не последовало. Видно, что свет в прихожей не горит, и за матовыми стеклами темно. Я делаю шаг назад и подношу рацию ко рту.
– Би Экс, это 215, прием!
– Говорите, 215.
– Мы на Парсонс-Роу. Вы могли бы зафиксировать, что мы собираемся силой проникнуть в дом, поскольку владелец, вероятно, находится внутри без сознания?
– Принято, 215. Вам требуется таран?
– Да, пожалуйста. Как можно скорее.
– Принято.
Я пристегиваю рацию к жилету. В ней раздается рокот голосов, поскольку диспетчер ищет наряд, который привезет нам ярко-красный таран для выбивания дверей. Я даже не собираюсь пытаться выбить дверь из ПВХ своими силами. Нагибаюсь и поднимаю заслонку прорези для писем. Мне в лицо ударяет струя теплого воздуха, и я делаю глубокий вдох. Воздух затхлый, и в нем есть неприятная нотка, но я не уверена, что это запах смерти. Я встаю, и ко мне подходит Лиз.
– Ну что?
– Не знаю. Правда, запах не самый приятный, – я смотрю на соседку и вижу, как ее пушистые тапочки удаляются в сторону дома. – Мы не можем попасть внутрь с черного хода?
– Нет, у этого дома и соседского общая стена. За домом нет сада.
– Прекрасно, – вздыхаю я.
Раз нам не отвечают, а сами мы не сможем открыть дверь, нужно дождаться, пока привезут таран.
С каждой стороны от двери есть окна. На них плотный тюль, и нам не видно интерьер. Лиз прижимается лицом к стеклу, а я снова нагибаюсь к прорези для почты. Диспетчер подтверждает, что нам уже везут таран. Лиз благодарит его по своей рации, а я опять поднимаю заслонку прорези. Это стандартная пластиковая крышка, под которой находится черная щетина. Она пропускает почту, но мешает заглянуть в прихожую. Я достаю блокнот из кармана жилета, просовываю его в прорезь и прижимаю к верхнему краю щели, чтобы приподнять щетину. Внутри слишком темно, чтобы что-то рассмотреть. Вот дерьмо.
До меня долетает далекий звук сирены, и я надеюсь, что это таран. Один из главных плюсов работы в Лондоне заключается в том, что помощь всегда где-то неподалеку. Мне нужно просто встать и подождать. Мы выбьем дверь, найдем тело и покончим с этим. Однако что-то заставляет меня оставаться на коленях. Я извиваюсь и достаю фонарик из крепления на поясе. У меня уже колени болят от жесткого бетонного пола, но я пытаюсь направить свет в щель, которую создала с помощью блокнота. Фонарь освещает крошечный участок прихожей, и я прижимаюсь к щели, чтобы понять, что находится внутри дома. Вижу светлый пол, покрытый линолеумом, и коричневую дверь прямо напротив входа. Справа от двери расположена лестница, у подножия которой лежит гора бежевых полотенец. Это очень маленькое помещение, и мне плохо его видно. Я уже собираюсь убрать фонарик, как вдруг что-то заставляет меня замереть.