– Миссис Моубрей? – кричит он, медленно открывая дверь. – Это полиция.
Ответа нет, и мы входим в коридор. Знакомый запах сырости и освежителя воздуха бьет мне в нос. Даже в самых приятных квартирах этих домов стоит запах сырости, от которого невозможно избавиться. Он является такой же визитной карточкой, как запах мочи в подъезде. Я собираюсь закрыть за собой дверь, но что-то мешает мне это сделать. Мать в моей голове предупреждает, что может возникнуть необходимость быстро выбежать из квартиры, и меня охватывает мрачное предчувствие, когда я снова поворачиваюсь к Грэму.
В маленьком коридоре, где мы стоим, есть две двери и лестница, ведущая вниз. Обе двери открыты, и мы видим, что в комнатах пусто. На мебели лежат салфетки и аккуратно расставлены сувениры. Красные ковры в цветочек немного выцвели после долгих лет использования. Слой пыли, покрывающий фарфоровые фигурки, говорит мне о том, что в этих комнатах редко кто-то бывает.
– Где она? – шепчу я Грэму.
– Черт ее знает, – шепчет он. – Миссис Моубрей? – снова кричит он. – Это полиция! Вы нам звонили?
Я понимаю, что остается лишь спуститься по лестнице.
– Мы спускаемся! – кричу я, и Грэм идет по лестнице первым. Раньше я бы пошла первая, желая как можно скорее добраться до миссис Моубрей и обезвредить ее. Мои щеки краснеют, когда я понимаю, что сознательно пропускаю Грэма вперед. Что со мной не так? Внезапно я уже не могу думать ни о чем, кроме того мальчика с ножами, огромной тубы с ножами в участке и ноже, который миссис Моубрей, возможно, держит прямо сейчас. Я хватаюсь за пластмассовый поручень, пока мы спускаемся по лестнице. Она крутая, и второй пролет расположен так, что нам придется повернуть на него вслепую. До меня доносятся звуки музыки, и я понимаю, что внизу играет песня. Возможно, женщина поэтому нам не ответила.
Лестница, вызывающая клаустрофобию, приводит нас в еще один маленький коридор. Музыка становится громче, и я понимаю, что она раздается из-за закрытой двери. Звучание кажется мне старомодным, и я представляю старый граммофон из черно-белого фильма. Возможно, мне это лишь кажется. Я подхожу к двери, игнорируя инстинкт, который требует повернуть назад и подняться по лестнице. Мне бы совсем не хотелось ворваться в комнату и застать врасплох человека с ножом, намеревающегося покончить с собой.
– Миссис Моубрей?
– Кто это? – голос низкий и громкий. Я поворачиваюсь к Грэму и закатываю глаза. Наконец-то!
– Это полиция, миссис Моубрей. Вы нас вызывали?
– Не, я не хочу никакую полицию. Не входите сюда.
У меня возникает ощущение, что она выпроваживает надоедливого торговца. Она уверена, что мы просто уйдем.
– Миссис Моубрей, вы позвонили и сказали, что собираетесь покончить с собой, – говорю я, глядя на Грэма. Он качает головой. – Теперь, когда мы уже здесь, мы не можем уйти, не убедившись, что с вами все в порядке. Я сейчас открою дверь.
Я кладу руку на круглую медную ручку, но что-то заставляет меня остановиться. Я слышу песню сквозь дверь и понимаю, что узнаю ее.
О, бог ты мой, откуда у тебя такие глазки…
По моему телу пробегают мурашки, когда я понимаю, что эта песня была саундтреком к фильму ужасов «Джиперс Криперс», в котором монстр нападал на людей, чтобы забрать их глаза. Я смотрю на Грэма, который, похоже, ничего не понимает.
– Господи, ты это слышишь? – тихо спрашиваю я его.
– Да, – отвечает он и ежится. – Какая-то старая песня. Что не так?
По какой-то причине тесная квартира, далекий голос миссис Моубрей и страшная песня пугают меня. Я чувствую, как по спине стекает струйка пота.
– Я не знаю. У меня плохое предчувствие, – я трясу головой, чувствуя себя глупо. – Ерунда, не беспокойся.
– О чем это вы шепчетесь? – спрашивает миссис Моубрей высоким вкрадчивым голосом. – Почему бы вам не уйти и не дать мне убить себя?
– Миссис Моубрей, – говорю я, крепче сжимая ручку двери, – мы сейчас войдем.
– На вашем месте я бы не стала этого делать! – говорит она нараспев. Она похожа на ребенка, который издевается над своим товарищем по играм.
О, бог ты мой, откуда у тебя такие глазки?
– У меня здесь большой нож, и если вы откроете дверь, то я разрежу вас на маленькие кусочки, – она маниакально гогочет, а затем ее голос растворяется в сильном приступе кашля.
– Кажется, она уже на пороге смерти, – шепчет Грэм. Он вытаскивает дубинку из держателя на поясе и выдвигает до предела, чтобы ее длина была максимальной. Он кивает мне в знак того, что пора открывать дверь.
Ох, эти глаза! Как же они завораживают!
Я думаю о безглазых телах и струящейся из них крови.
– Заходите, маленькая леди, и получите свое! – снова раздается голос миссис Моубрей. У меня по спине пробегают мурашки, когда я представляю, как она точит нож, словно злая ведьма из мультфильма.
– Как думаешь, нам стоит взять щит из машины? – спрашиваю я Грэма. Я понимаю, что даже со щитом мне все равно не захочется открывать дверь в эту комнату.
– Ты серьезно? Ей пятьдесят четыре, и у нее ожирение. Похоже, она вот-вот выкашляет собственные легкие. Готов поспорить, что у нее вообще нет ножа. Кроме того, вдруг она убьет себя, пока мы тут размышляем?
О, бог ты мой, откуда у тебя эти глазки?
Я понимаю, что он прав. Не будь тряпкой. Я достаю свою дубинку и в последний раз хватаюсь за дверную ручку.
– Хочешь, чтобы это сделал я? – спрашивает Грэм встревоженно.
– Нет, все в порядке.
Я сжимаю челюсти, выкидываю из головы все страшные мысли и поворачиваю ручку. Резко толкаю дверь и жду, пока она ударится о стену спальни.
Нам видна вся комната. Прямо перед нами в центре комнаты стоит односпальная кровать. На ней сидит миссис Моубрей. Ее окружают розовые подушки, а кружева покрывала свисают с кровати. Седые волосы накручены на бигуди, а розовая ночная рубашка выглядит чистой и выглаженной. Эта женщина практически такой же ширины, как ее односпальная кровать. Увидев нас, она пытается подняться с постели, крича и размахивая большим мачете.
Я вижу, как она совершает им круговые движения в воздухе, и подавляю смех. Я опускаю дубинку и смотрю на Грэма, который подходит к кровати. Мачете выглядит так, словно он лет сто пролежал под дождем. Он настолько ржавый, что практически все лезвие рыжее.
– Я тебя порежу! – кричит миссис Моубрей. Ее толстые руки колышутся, когда она направляет свой оранжевый нож на Грэма.
Он подходит к кровати и резко хватает женщину за руку. Берется за тупое лезвие и выхватывает мачете у миссис Моубрей. Я стою у двери и провожу потной рукой по липкому лбу.
Господи.
Я снова таращусь на потолок. Мое тело умоляет о сне, но разум отказывается успокаиваться. Он в мельчайших подробностях вспоминает каждый сегодняшний вызов. Каждый раз, когда я чувствовала, что недостаточно хороша. Каждый раз, когда Фредди плакал, а я не знала почему. Каждый раз, когда я не могла его успокоить. Каждый раз, когда я отворачивалась от чего-то, потому что боялась.
Закрывая глаза, я вижу миссис Моубрей. Однако на этот раз она не сидит в постели, а стоит за дверью своей спальни. Ее тапочки утопают в зеленом ковре, а полная рука сжимает мачете. Он больше не ржавый. Его острое лезвие отражает луч солнца, проникший в комнату сквозь плотные занавески. Она широко улыбается, обнажая кривые зубы, и поднимает нож над головой. Я хватаюсь рукой за дверную ручку с другой стороны и начинаю ее поворачивать. Миссис Моубрей замахивается ножом, как только я захожу в комнату. Через секунду я уже сижу в постели и тяжело дышу. Мое сердце выпрыгивает из груди. Сколько бы я ни убеждала себя, что этого не произошло и уже не произойдет, что я в безопасности, все равно вижу миссис Моубрей, которая улыбается из-за двери. В ее лице я вижу каждого жестокого преступника, желающего причинить вред полицейскому, и каждого психически нездорового человека, стремящегося напасть на нас. И я точно знаю, что однажды она доберется до меня.
15. Тревор
Его глаза остекленевшие, но ясные.
Еще не слишком поздно.
При взгляде на него я понимаю, что это тот самый случай. Именно для этого нужно обучение первой медицинской помощи. Привкус антисептических салфеток, холодный пластик манекенов. Боль в коленях, проведение реанимационных мероприятий на кукле и мои надежды на то, что у меня не торчат трусы из-под джинсов. Все это всплывает в моей голове. А еще меня посещают сомнения. Вдруг я сделаю что-то неправильно? Вдруг ему станет хуже? Где эти чертовы парамедики?
Моему мозгу некогда искать ответы на эти вопросы, потому что я уже стою на коленях. На этот раз не чувствую боли, когда трусь ими о жесткий тротуар. Кожа этого человека все еще насыщенно-коричневого цвета, но губы превращаются из красных в фиолетовые. Кара кричит что-то в рацию позади меня. Она работает в полиции около шести месяцев, и меня впервые поставили с ней в пару. С тех пор как я вышла из декретного отпуска, в нашей команде появилось множество новых лиц. Я не знаю, что она за человек и можно ли на нее положиться. Однако уверена, что могу положиться на саму себя. Нас окружила толпа. Вдруг гул толпы затихает, и мы с мужчиной на земле словно остаемся в пустом тоннеле. Я пытаюсь натянуть латексные перчатки, но у меня не получается, потому что руки вспотели. Время на исходе.
Он не дышит. Мне не нужно прикладывать ухо к его губам или наблюдать за грудной клеткой, чтобы понять это, его полная неподвижность вполне красноречива. У него мало времени. Я тянусь за маской, которую нам рекомендуют использовать во время сердечно-легочной реанимации. Чудесным образом мои пальцы нащупывают ее сразу же, и я вытаскиваю ее из маленькой сумочки на ремне. Разрываю бумажную упаковку, достаю маску и вижу, что она развалилась на куски внутри упаковки. Сколько она там пролежала? Половина маски выпадает у меня из рук и улетает вместе с порывом ветра. Вторую половину я беспомощно сжимаю своими окоченевшими пальцами. Риск инфекции. Всегда используйте маску.