– Господи, – бормочет он. Я решаю, что его комментарий относится к микроскопической юбке и двенадцатисантиметровым каблукам Фьюри, которые она надела в суд. На Фейт совершенно другой наряд: спортивный костюм и кроссовки.
Если присутствующие в здании суда внимательно не рассмотрят их лица, они вряд ли догадаются, что эти девочки появились на свет из одной матки. Они родились с разницей в год, и, судя по тому, что мне известно об их жизни, всегда могли положиться только друг на друга. Глядя на них, я ощущаю знакомый прилив грусти. Они нас еще не заметили, и я несколько минут наблюдаю за ними. Фейт – крупная девочка. Не толстая, а мускулистая и высокая. Фьюри миниатюрнее. Она уперла руку с маникюром в изогнутое бедро, выставила вперед ногу в туфле на шпильке и высоко подняла подбородок. Она вызывающе смотрит в глаза всем, кто на нее таращится, словно говоря: «И что?» Ее длинные загорелые ноги блестят. Я поверить не могу, что ей всего тринадцать лет. Тринадцать. Ей легко можно дать двадцать пять.
Шнурки на кроссовках Фейт фирмы Nike завязаны каким-то невообразимым образом, и я предполагаю, что это считается очень крутым. Ее волосы смазаны гелем и собраны в тугой пучок на затылке. Она сутулится, пряча руки в карманы спортивных штанов. На мгновение мне кажется, что она робкая, но, когда наши взгляды встречаются, понимаю, что ни одну из этих девочек робкой не назовешь. Фейт смотрит мне прямо в глаза. Она горбится не для того, чтобы казаться меньше. Она пытается контролировать свою ярость. Смотрит на меня исподлобья, а потом наклоняет голову и толкает локтем сестру. Фьюри устремляет на меня глаза, и несколько секунд ее взгляд остается пустым. Но потом на ее лице появляется широкая улыбка, и она подмигивает мне.
Это произошло пять недель назад. Мы с Джоном выскакиваем из задней двери участка и благодарно вдыхаем свежий воздух. У нас есть ровно двадцать минут до отправления поезда, но необходимо минимум пятнадцать, чтобы добраться до станции на метро, если повезет, и тогда окажемся на платформе вовремя. Мы торопливо шагаем по оживленной торговой улице, которая ведет к метро. Как только двери участка закрылись, мой мозг незамедлительно переключился на материнский режим. Я вернулась на работу около трех недель назад, проведя девять месяцев в декрете с нашим вторым сыном Арни. Меня опять накрыла послеродовая депрессия, и я снова принимаю антидепрессанты. Я чувствую знакомый комок в груди при мысли о том, что мы можем опоздать на поезд. В таком случае мы не успеем к закрытию детского сада и придется доплачивать. Я не говорю о чувстве вины, которое испытываю при мысли о том, что Фредди и Арни заберут последними. Опять.
Я проглатываю комок в горле и отгоняю от себя мысль, которая теперь преследует меня почти каждый рабочий день. Я больше не могу этим заниматься. Меня раздражает, что я работаю в полутора часах езды от того места, где находятся мои дети. Меня раздражает, что я постоянно испытываю усталость. Меня раздражает, что из-за измождения я регулярно срываюсь на близких. Меня раздражает, что я вижу Лондон глазами полицейского и не могу выбросить из головы сложные задания. Чувствую, что я уже совсем не та 23-летняя девушка с восторженными глазами, которая вошла в Хендон девять лет назад. Мне тридцать два, и восторг от работы давно испарился.
Я вернулась на работу, но быть женой, матерью двоих детей и полицейским сложно. Вот сейчас мы снова можем опоздать к закрытию детского сада.
Опустив головы, мы быстро пробираемся сквозь толпы людей, что резко контрастирует с тем, как полицейские обычно ведут себя. Всегда наблюдай за теми, кто находится вокруг. Когда не бегу на поезд, я обычно хожу неспешно и изучаю лица прохожих. Поразительно, как много людей никогда не поднимает глаз.
Когда я протискиваюсь между полным мужчиной и прилавком с фруктами, слышу крик и поднимаю глаза от земли. Смотрю на Джона и понимаю, что он тоже его слышал. Мы продолжаем идти, но вытягиваем шеи, чтобы посмотреть, что происходит впереди. Я выхожу на середину дороги, где нет машин из-за торгового дня. Сегодня на улице полно не автомобилей, а прилавков и покупателей. На пустом пространстве стоят пять или шесть школьниц. Я выдыхаю с облегчением.
– Это просто школьницы выясняют отношения, пойдем, – кричу я Джону, и мы продолжаем пробираться к станции сквозь толпы народа. Однако когда подходим ближе к детям, я понимаю, что дела обстоят серьезнее, чем показалось на первый взгляд. Две девочки дерутся. Толкаются и дергают друг друга за волосы. Толкаются они довольно агрессивно. На вид им около шестнадцати. Одна девочка одета в синий жакет, а вторая – в белую рубашку. Похоже, школьница в рубашке проигрывает. Я оказываюсь в кругу зевак, наблюдающих за дракой. В этот же момент кто-то врезается мне в спину и что-то недовольно бормочет. Я ищу глазами Джона, который подошел, чтобы посмотреть, почему я остановилась. Он качает головой и указывает рукой в направлении поезда. Я точно знаю, что он хочет мне сказать. Это глупая школьная драка. Она того не стоит. Мы опаздываем. И я с ним согласна. Отхожу от дерущихся девочек и подхожу к Джону. В эту секунду раздается громкий крик, и брызги крови разлетаются по тротуару, чудом не попав на мой левый кроссовок.
Плечи Джона опускаются. Я оборачиваюсь и вижу, что девочка в белой рубашке лежит на тротуаре и держится за лицо. Вот черт. Я понимаю, что мы уже не можем уйти. Смотрю на камеры видеонаблюдения над нами. Если я уйду, меня могут уволить. Но я хочу поехать домой и увидеться со своими детьми. Вдруг у нее серьезная травма? Я не хочу разнимать драку голыми руками. Я смотрю на более взрослых парней в толпе, которые криками поддерживают девочку-агрессора. Я вижу татуировки на их лицах, спущенные спортивные штаны и банданы. Вдруг у них есть ножи? Однако я уже приняла решение и теперь с трудом протискиваюсь сквозь толпу. Девочка в синем жакете, похоже, довольна своими достижениями и дает пять группе поддержки. Она выставляет вперед грудь и хватается за промежность брюк. Группа поддержки подражает ей, и на секунду мне кажется, что это кучка сумасшедших фанатов Майкла Джексона. Когда я приближаюсь к ним, девочка в белой рубашке, к моему великому удивлению, встает с земли и бросается на свою соперницу. Вот тебе и жертва. Она яростно тянет за волосы школьницу в синем жакете и пригибает ее к земле.
Я пробегаю последний метр и как можно громче кричу:
– Полиция!
Ставлю ногу между девочками и упираюсь ладонью в грудь школьницы в белой рубашке. Она отходит назад, создавая дистанцию, которая мне необходима, чтобы я могла встать между ними, но девочка в жакете уже выпрямилась и снова пытается броситься на соперницу. Я выставляю руку вперед, чтобы помешать ей это сделать. Ее лицо находится в нескольких сантиметрах от моего, и я замечаю, насколько молода ее кожа. На ней нет ни морщинок, ни других несовершенств. От нее пахнет сигаретами и кокосом. Несмотря на мою руку, она продолжает кидаться вперед, и мне приходится расставить ноги шире, чтобы она меня не уронила. Да она сильная. Джон подходит к толпе с другой стороны и, выставив вперед полицейское удостоверение, кричит: «Полиция! Прекратите драку!» В этот момент я чувствую, как настроение толпы меняется. Группа поддержки школьницы в синем жакете отходит назад, и я слышу, как люди шепчут «копы» и «легавые».
Я снова поднимаю глаза на камеры видеонаблюдения и молюсь, чтобы они нас зафиксировали. Мне интересно, догадался ли кто-нибудь из толпы вызвать полицию. Мы в буквальном смысле в нескольких метрах от наших коллег, ведь участок находится за углом, однако совершенно одиноки. Я чувствую себя уязвимой, стоя в центре толпы в балетках и легинсах, с сумкой через плечо и распущенными волосами, падающими на лицо. При иных обстоятельствах девочка в синем жакете уже была бы в наручниках. Без них я чувствую себя потерянной. Мне бы хотелось дотянуться до своего телефона, однако даже сама мысль об этом нелепа, потому что девочка в жакете продолжает давить на меня. Внезапно девочка в рубашке оказывается у меня за спиной, и они возобновляют драку, только на этот раз я оказываюсь зажатой посередине.
– Полиция! Прекратите драку, или вас арестуют! – кричу я. В попытке разнять их выставляю руки вперед. Я осматриваюсь в поисках Джона, не понимая, почему он мне не помогает, но нигде его не вижу. Я пытаюсь понять, как нам взять эту драку под контроль, как вдруг двойник девочки в жакете оказывается рядом с ней и начинает толкать в грудь школьницу в рубашке. При появлении клона я прихожу в секундное замешательство. Девочки одеты абсолютно одинаково, и даже галстуки у них завязаны идентично. Я перевожу взгляд с одной на другую и понимаю, на кого смотрю. Это те самые сестры. Я видела их лица на бесчисленном количестве собраний. Насилие. Оружие. Связи с группировками. Я почти ничего не знаю о них, кроме одного: у них плохая репутация. А в нашем боро плохую репутацию никто не имеет просто так.
Давление девочки в белой рубашке на мою спину резко ослабевает, и я слышу, как Джон у меня за спиной велит ей успокоиться. Теперь я могу полностью сосредоточиться на сестрах. Я стою перед ними и толкаю их рукой в центр грудной клетки. Они кричат наперебой, кто первый начал драку, и я вижу синяк на лице одной из них. Перекрестные обвинения. Я вздыхаю и понимаю, что мне придется арестовать всех троих. Но как? Друзья сестер начали оттаскивать их от нас. Теперь, когда пришло осознание, что мы из полиции, они хотят сбежать.
Я слышу, как девочка в рубашке кричит у меня за спиной:
– Они просто накинулись на меня! Чертовы психи.
– Нет, это она начала драку! Та, что в белой рубашке, – говорит мужчина из толпы.
– Эти две – хулиганки! Я уже видел их раньше, – кричит хозяин одного из прилавков.
Люди из толпы тоже начинают кричать и тыкать пальцами. Я слышу, как Джон пытается восстановить порядок. Я открываю сумку, чтобы достать телефон, стараясь не сводить глаз с сестер, которых медленно оттаскивают от меня. Набрав три девятки, я прижимаю телефон к уху.