– Я… Я не знаю. Во время ужина?
– Во время ужина вчера? – я продолжаю кричать. Все еще сжимаю его плечи и держу свое лицо в нескольких сантиметрах от его. Впервые за свою карьеру я близка к тому, чтобы ударить подозреваемого.
Джулия кряхтит. Я смотрю на нее, и она кивает на другую сторону улицы, где стоят несколько человек и смотрят на нас. Я незамедлительно отпускаю плечи Джейкобса и отхожу от него, задыхаясь. Что только что произошло? Я смотрю на Лили, но она отводит взгляд. Дерьмо. У меня болит в груди, и я вся вспотела. Все, что мне сейчас хочется, – это сесть в машину, поехать в участок, засунуть униформу в шкафчик, сесть на поезд, вернуться домой к моим мальчикам и больше не возвращаться на работу.
Я слышу рев тяжелого дизельного двигателя – к нам подъехал автозак. Снова смотрю на Джейкобса. Он открыто плачет.
– Простите, простите! – кричит он Лили и Бобби. – Папе очень жаль!
Он встает и ковыляет к детям.
– Подождите! – говорю я. Беру его за левую руку, а Джулия – за правую. Он вырывается и выкрикивает имя Лили. Ее личико побледнело, она спряталась за коляску, но продолжает держать руку на плече Бобби. Я наклоняюсь к уху Джейкобса.
– Марк, – говорю я. Он перестает кричать и смотрит на меня. – Садитесь в автозак. Я не хочу надевать на вас наручники на глазах у детей. Вы же понимаете, что не можете позаботиться о них в таком состоянии.
Он снова рвется вперед, и на секунду мне кажется, что мы его не удержим, но затем его плечи опускаются, и он кивает.
Он пил все утро, чуть не вытолкнул коляску с сыном на проезжую часть, но теперь просит: «Не забирайте у меня детей».
– Раньше я лучше справлялся, – говорит Джейкобс. Он плачет, и из носа у него текут сопли. Когда мы подводим его к задней части автозака, где его уже не видят дети, его тело начинает сотрясаться от рыданий. – Я был в завязке.
Я открываю дверь, и Марк послушно забирается в автозак. Он садится на скамью и поворачивается в мою сторону, пока я опускаю решетку. Он смотрит мне прямо в глаза и говорит:
– Прошу, не забирайте у меня детей.
– Вы знаете, что это не мне решать, Марк, – я делаю шаг назад и придерживаю двери автозака. – Это работа социальных служб. Но прямо сейчас им будет лучше без вас.
Лили очень нравится ехать в полицейском автомобиле. Она без умолку болтает с того момента, как мы в него сели и поехали по оживленным улицам, и вовсе не собирается замолкать. Сидя на заднем сиденье с Джулией и Бобби, она играет с ремнем безопасности.
– А вы можете включить мигалки и сирену?
– Милая, пожалуйста, перестань играть с ремнем безопасности, – говорю я ей через плечо. – Он должен тебя защищать.
Ее руки падают на колени, а личико грустнеет. Мне становится стыдно, что я сделала ей замечание.
– Знаешь что? Давай, когда мы подъедем к участку, я разрешу тебе нажать волшебную кнопку, включающую маяки и сирену? Хочешь?
Она радостно улыбается и сучит ногами. Я не отвожу глаз от дороги и постоянно смотрю в зеркала. Пристегнутая Джулия сидит на заднем сиденье с Бобби на коленях. Мне жутко некомфортно, когда приходится везти детей не в специальных детских креслах. Сотрудникам экстренных служб позволено это делать. Я продолжаю повторять себе, что это необходимо. Мне нужно привезти детей в участок и покормить их. Я должна сменить этот грязный подгузник. Прежде чем сесть в машину, я связалась по рации с коллегой из участка и попросила ее купить упаковку подгузников. Сказала, что возмещу ей расходы, но она отказалась даже говорить об этом. «Возможно, я возьму у тебя деньги позже». Мы обе знали, что она этого не сделает. Я крепко держусь за руль и фокусируюсь на дороге. У меня ценный груз.
Я слышу громкие чмокающие звуки и смотрю на Джулию в зеркало заднего вида. Она сидит очень спокойно и смотрит на голову Бобби.
– Банан ему понравился, да?
Она кивает и поднимает на меня взгляд.
– Он с удовольствием его ест.
Я улыбаюсь и думаю о своих мальчиках. Они оба любят бананы. Съедали бы по три штуки в день, если бы могли. Фредди ест их так быстро, что кажется, будто он вообще не жует. Я безмерно рада, что взяла с собой банан, чтобы перекусить в обеденный перерыв. Я пыталась угостить им Лили, но та отказалась. «Покормите сначала Бобби». Я поверить не могу, насколько она взрослая. Мы подъезжаем к воротам станции полиции, и я с облегчением выдыхаю.
Мне нужно не только выполнить обязанности полицейского, но и помочь детям. Для начала – накормить их и поменять подгузник малышу.
Автозак припаркован у ворот, и это значит, что Джейкобс уже находится в изоляторе. Джулия формально арестовала его в автозаке по подозрению в употреблении спиртных напитков во время присмотра за малолетним ребенком. В данном случае сразу за двумя.
– Итак, – говорю я, глядя на Джулию. – Ты разберешься с Джейкобсом, а я – с детьми. Идет?
– Идет!
Джулия передает мне Бобби и буквально убегает в изолятор. У нее нет своих детей.
Я иду в участок, держа Бобби на бедре, а Лили – за руку.
– Сначала давай сменим твой ужасный подгузник, – говорю я Бобби, и он смеется. Я никогда не перестану удивляться, как быстро дети приходят в себя. Теперь это уже не тот голодный ребенок, которого мы нашли на улице. Офицер Саша уже готова и ждет нас. Она начинает суетиться вокруг Лили, вручая ей бумагу и маркеры, которые достает прямо из ниоткуда.
– Почему бы тебе не нарисовать для нас красивую картинку, пока Элис меняет подгузник твоему братику? – предлагает она. Лили с удовольствием садится рисовать.
Я смотрю на ковер, и Саша качает головой:
– Нет-нет, попка ребенка не окажется на этом ковре, – говорит она и берет старый светоотражающий жилет с вешалки у двери. – Он висит здесь уже целую вечность, – объясняет она, расстилая жилет на полу.
Я опускаю Бобби на жилет, и он тут же начинает извиваться и хныкать. Когда задираю майку и расстегиваю подгузник, по комнате разносится настолько ужасный запах, что меня начинает тошнить. Саша подходит ко мне и кладет рядом упаковку подгузников, влажные салфетки и крем от опрелостей. Она все продумала. У меня дыхание перехватывает при виде влажной красной сыпи на попке Бобби. Наверное, ему больно.
– Неудивительно, что ты так плакал. Бедняжка.
Когда я протираю сыпь салфеткой, он истошно кричит. От этого звука мое лицо искажается. Я бы предпочла промыть его кожу прохладной кипяченой водой и ватными дисками, но у меня есть только салфетки. Закончив протирать, я наношу крем и надеваю на ребенка чистый подгузник. Глядя на его грязную майку, жалею, что у меня нет для него чистой одежды. Он успокаивается, когда я снова беру его на руки и начинаю ходить по комнате. Лили увлечена рисованием, но, как только я упоминаю еду, поднимает голову.
– Что вы с братом любите есть?
– Жареную картошку! – кричит она, радостно поднимая руки.
– Хорошо, тогда будет картошка.
Я беру Лили за руку, и мы идем в столовую. После того как дети поели, я веду их обратно к Саше. Лили не хочет, чтобы я уходила. Я опускаюсь перед ней на колени и беру ее ручки в свои.
Сдержать обещание мне не удается.
– Милая, мне нужно решить кое-какие вопросы. Обещаю, скоро я вернусь к тебе.
– Хорошо. Я нарисую картинку только для тебя, – говорит она. Лили подбегает к столу Саши и берет синий маркер. Я направляюсь в комнату, где мы занимаемся бумажной работой. Там встречаю Джулию, заполняющую отчет.
– Что-нибудь слышно от социальных служб? – спрашиваю я с надеждой.
– Ничего, – отвечает она, не отрывая взгляда от монитора. Ее пальцы бегают по клавиатуре. – Диспетчер связался с ними более часа назад.
– Прекрасно, – заключаю я. Я тру лицо и чувствую запах крема от сыпи. – Я их потороплю.
Как только начинаю поиск пустого кабинета со свободным телефоном, звонит мой мобильный. Я слышу в трубке возбужденный голос. Это социальный работник. Она уже подошла к участку. Я мчусь к ней, чтобы перехватить до того, как она встретится с Сашей. Мне нужно поговорить с ней прежде, чем она увидит Лили и Бобби. Я веду ее в одну из свободных комнат для допросов и предлагаю присесть. Это полная женщина лет сорока со строгим лицом. Она крепко пожимает мне руку и сразу приступает к делу.
– Где дети? – спрашивает она, оглядывая комнату, словно они могут выползти из тщательно продуманного укрытия.
– Я хотела сначала поговорить с вами один на один.
Она делает глубокий вдох, и у меня возникает ощущение, что она сдерживается, чтобы не закатить глаза.
– Хорошо.
– Они не вернутся к своему отцу, да?
Она сначала открывает рот, а затем закрывает, склоняет голову набок и внимательно смотрит на меня.
– Послушайте, я знаю эту семью, – говорит она. – Я знаю, что их отец никчемен, однако до недавнего времени он не пил, и я искренне считаю, что он старается.
– Старается? – говорю я громче, чем ожидала, и она округляет глаза. Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться. – Он пил все утро. Вероятно, всю ночь тоже. Он не кормил их с вечера. Он обмочился и чуть не выкатил коляску с Бобби на проезжую часть.
Старшая сестра Лили живет у бабушки и дедушки. Они совсем старые, и с двумя детьми им не справиться.
– Вот черт, – говорит она, делая записи в блокноте.
– А что с Джоан? По-моему, так зовут их мать.
Социальный работник фыркает.
– Мать не появлялась уже два года. Она пьяница. Когда мы в последний раз слышали о ней, была в Бирмингеме. Хорошо, что она уехала.
– А бабушки и дедушки?
– Они уже забрали сестру Лили. Они совсем старые. Дед прикован к креслу-каталке, и бабушка тоже почти не может передвигаться самостоятельно. Они в состоянии справиться только с одним ребенком, а Бобби нужно очень много внимания. Я думаю, что они даже поднять его не смогут.
Я опускаю глаза.
– Офицер, я понимаю, что вы желаете этим детям добра. Поверьте, я тоже.