рое теперь испытывают все в изоляторе, ощущается чуть ли не физически. Профессионалы прибыли. Ее отвезут в больницу, и она останется жива. Мы можем расслабиться.
Я сжимаю ее руку и ухожу, чтобы не мешать врачам делать свою работу. Иду прямиком на кухню и жадно выпиваю стакан прохладной воды. Я вытираю пот со лба и глубоко дышу. Уже собираюсь вернуться к Фрэнсин, но меня замечает сержант Дебден.
– Задержанного из третьей камеры нужно отвести к телефону, – говорит он. По его виду сложно определить, повлияло ли на него произошедшее.
– Поняла, сержант.
Я киваю ему и поворачиваю в сторону камер. Я долго смотрю в направлении камеры Фрэнсин, прежде чем выполнить распоряжение. Выше голову, иди вперед.
Я иду по коридору, ведущему к мужским камерам, и начинаю доставать ключи. Вдруг у меня перед глазами проплывает задыхающееся лицо Фрэнсин. Я понимаю, что до сих пор дрожу, и останавливаюсь на полпути, чтобы прийти в себя. Прислоняюсь к стене, и на меня накатывает волна безысходности. Я смотрю на пустую камеру. Из нее исходит запах хлорки, мочи и перегара. Вижу холодный кафель и унитаз без сиденья. За дверьми других камер стоит обувь и висят ремни. Чувство отчаяния от того, что не могу выбраться из этой дыры, охватывает меня. Я думаю о детях, которые здесь заперты: да, они воруют, но это все равно дети. Какая жизнь привела их сюда?
Я трясу головой, чтобы отогнать все эти мысли. Шаркаю ботинками по полу, пока выбираю нужный ключ. Затем царапающий звук заставляет меня обернуться, и я понимаю, что остановилась рядом с М10.
Я долго не могу прийти в себя, поэтому не сразу понимаю, что остановилась в самом неподходящем месте: возле камеры агрессивного задержанного, нападающего только на женщин.
Диксон.
Через металлическую дверь доносится его голос:
– Что случилось, маленькая девочка? Устала играть с большими мальчиками?
Судя по звуку, он стоит прямо у двери. Я представляю, как он прижимается к двери, находясь всего в метре от меня. У меня живот сводит от страха, и я прижимаю ко рту обе руки. Я знаю, что он не видит меня. Окошко на его двери закрыто заслонкой. Вероятно, он услышал. Я пытаюсь вспомнить, издавала ли какие-либо звуки. Может, громко дышала? Как он понял, что я расстроена?
Он ничего не знает. Он просто старается задеть тебя. Держись.
Я распрямляю спину и развожу плечи. У меня горят щеки, и я со злостью понимаю, что он заставил меня испытать стыд. Мне стыдно за то, что боюсь его. Из его камеры опять раздается шорох, и он говорит:
– Я знаю, что ты здесь, девочка. Я чувствую запах твоих духов.
Я открываю рот, но не могу ничего сказать. Стою с открытым, как у рыбы, ртом и чувствую, как во мне закипает злоба.
– Я знаю, что ты здесь, – повторяет он протяжно, и мое тело покрывается мурашками. – Не притворяйся, что тебя нет. Я слышу тебя. Или ты считаешь меня тупым?
Я не знаю, что побуждает меня ответить ему. Раньше меня никогда не трогали слова задержанных, и я ни разу не тешила их самолюбие ответом. Не знаю почему, но именно в этот момент я не могу сдержаться.
– Да, я считаю тебя тупым, черт возьми, – я говорю очень тихо, почти шепотом, но Диксон все слышит.
– Ты, тварь поганая!
После этих слов я отпрыгиваю, потому что дверь камеры начинает вибрировать от его мощных пинков. Он хочет добраться до меня. К своему удивлению, я испытываю какое-то черное удовлетворение. Он ревет от ярости, а я поворачиваюсь и иду к М7. Спокойно поднимаю заслонку окна и вижу, что мистер Трангмир сидит на своей койке. Удостоверившись в том, что он не проявляет агрессии, я открываю дверь.
– Вы хотите позвонить? – улыбаюсь я милейшей из улыбок.
Трангмир шаркает к двери и сразу поворачивает направо. Он знает дорогу. Я провожаю его к телефонам, и, когда мы проходим мимо дребезжащей двери Диксона, Трангмир качает головой и бормочет:
– Похоже, кто-то недоволен.
– Это точно, – улыбаюсь я.
Когда мы проходим мимо регистрационной стойки, я смотрю, как Фрэнсин уводят врачи скорой помощи. Позднее я узнаю, что ее отпустили под залог. Это проще, чем посылать полицейского дежурить в больнице, поскольку сотрудников полиции на улицах и так не хватает. Ей предъявят обвинение в вождении в нетрезвом виде через несколько недель.
Переодеваясь в конце смены, я снова мысленно возвращаюсь к той миниатюрной девушке. Иногда жизнь от смерти отделяют всего несколько секунд. Было ли просто везением, что я заглянула в ее камеру именно в тот момент?
Я не верю в Бога, но иногда, когда думаю о ситуациях вроде той, что произошла с Фрэнсин, когда пергаментная бумага жизни может оказаться разорвана всего одним острым гвоздем, понимаю, что жизнь – это не просто биология.
Сегодня я спасла чью-то жизнь. Именно ради этого я стала полицейским.
На часах 22:30, и я вздыхаю, глядя из окна третьего этажа на черное лондонское небо. Я понимаю, что вернусь к маме и папе только после полуночи, и мое тело обмякает, когда я представляю свою уютную постель. А затем мне в голову приходит интересная мысль: «Сегодня ты спасла чью-то жизнь». Я расправляю плечи и поднимаю голову. Вдруг мне становится все равно, как далеко я нахожусь от постели и насколько сильно ноют у меня ноги. Я наконец это сделала. Сделала то, ради чего выбрала эту профессию. Благодаря мне чья-то дочь вернется к родителям.
04. Уормвуд-Скрабс
Я с силой захлопываю дверь и проворачиваю старый замок. Скрежет металла по металлу больше не заставляет меня морщиться. Уже 23 июля 2005 года, и я проработала в Службе столичной полиции девять месяцев. Формально я все еще стажер, а не полноценный констебль, но несомненно, выполняю все его обязанности. Прошло две недели и два дня с террористических атак на транспортную систему Лондона, в результате которых погибли пятьдесят два человека. Я подхожу к зеркалу и застегиваю жилет с эмблемой Службы столичной полиции. Всего два дня назад должен был произойти очередной террористический акт, который не удался, потому что бомбы не сдетонировали. У меня под глазами большие темные круги. Я поправляю галстук, чтобы он располагался прямо в центре воротничка. С 7 июля я практически живу на работе, но я не против. Никто не против на самом деле.
Я смотрю на часы: 20:30. До прошлого вечера я думала, что сегодня мне предстоит работать в вечернюю смену. Я должна была ездить по вызовам с 14:30 до 22:30 в своем боро. Однако сейчас смены меняются быстро. Мне сообщили, что я буду работать в ночную и отправлюсь в Уормвуд-Скрабс. В парке нашли подозрительный рюкзак. Должно быть, в нем что-то опасное, раз туда направляют целый фургон полицейских. Я беру сумку и иду к лестнице. Спускаюсь через две ступеньки и выхожу во двор, где уже ждет автомобиль. Я улыбаюсь инспектору и радуюсь про себя, что на смене именно он. Ночные смены в фургоне с инспектором-бюрократом – то еще веселье. Сержант мне тоже нравится. Мое настроение поднимается. Всего нас восемь: инспектор, сержант и шесть констеблей. Мы с другими констеблями забираемся в машину и выбираем, куда сесть, – мест много. Такие фургоны рассчитаны на крупных полицейских со щитами и в касках, которые обычно следят за порядком на общественных мероприятиях. Металлические решетки закрывают ветровое стекло и окна на задних дверях. Сегодня в них нет никакой необходимости. Я стряхиваю крошки чьего-то обеда со своего сиденья и усаживаюсь. Обед и ужин полицейские называют закусками. А если кто-то везет «тело», это значит, что полицейский арестовал человека, а не нашел труп. Преступников называют «шлаки». Забавно, но такому нас не учили в Хендоне. Я использую эти слова, чтобы вписаться, но дается это нелегко.
Я наступаю на пустые пакетики из-под чипсов и встряхиваю головой от отвращения. Чехлы на сиденьях, которые используются уже много лет, лоснятся и покрыты пятнами. Ремни безопасности жалко свисают – ими пользуются редко. Внутри фургона душно и немного пахнет потом. Я единственная девушка в команде, и все начинают ругаться матом еще до того, как мы успеваем выехать.
Сержант садится за руль, а инспектор занимает переднее сиденье. Когда мы направляемся в сторону Западного Лондона, я стараюсь сдержать зевок. На мне пуленепробиваемый жилет, и я чувствую, как по спине текут струйки пота. Я смотрю на дорожное движение и гадаю, куда направляется каждый водитель. Готова поспорить, что никто не них не едет работать с бомбой. Уже не в первый раз я думаю о том, насколько хороша моя работа. Не просто хороша, а великолепна, черт возьми. Ничто не сравнится с быстрой ездой по Лондону в полицейском автомобиле. Голос инспектора возвращает меня в душный интерьер фургона.
– Итак. Все знают, куда мы едем?
В ответ раздается бурчанье.
Инспектор закатывает глаза:
– Да вы просто полны энтузиазма!
Мне нравится его чувство юмора. Он никого не называет по имени и всегда выкрикивает либо фамилии, либо номера на погонах. Мне по душе его старомодный подход. В отличие от многих его сверстников, он нашел баланс между дисциплиной и уважением.
– Для тех, кто не в курсе, в мусорном ящике в парковой зоне напротив тюрьмы Уормвуд-Скрабс было обнаружено неразорвавшееся взрывное устройство. Очевидно, смотритель парка нашел рюкзак, расстегнул его и потряс, а потом чуть не наложил в штаны, когда оттуда выпали провода и взрывчатка.
– Черт возьми! – бормочу я.
– Ты совершенно права, 215, – продолжает он. – Устройство сейчас обезвреживается саперами, и, разумеется, место его обнаружения является важным местом происшествия. Очевидно, все это может быть связано с попыткой террористического акта два дня назад, поэтому на месте работают специалисты из контртеррористического управления.
Несколько секунд в фургоне стоит тишина, а потом гомон возобновляется. Саперы, которых упомянул инспектор, – это полицейские, специализирующиеся на обезвреживании взрывных устройств. Мой пульс учащается, когда я думаю о ночи впереди. Обычно работа на месте происшествия довольно скучная, но сегодня все будет иначе. Я рада уже тому, что участвую во всем этом. Если брошенный рюкзак сможет вывести нас на террористов, то работа на месте происшествия стоит потраченного времени. Я испытываю странную гордость при мысли о том, что я одна из избранных. Cмотрю в окно и понимаю, что мы доехали до реки.