И всё же цель покушения — это единственная тайна, которая никогда не будет разгадана. Действительно ли группа должна была убить германского «империалистического волка» или ей ставили другую цель: скомпрометировать германские секретные службы, которым была бы приписана роль в очевидной провокации? Знать это могли только два человека из участвовавших в операции: Эйтингон и Тимашков. Первый — потому что был её руководителем, а второй — специалистом по изготовлению взрывного устройства.
Дело в том, что взрывное устройство было изготовлено без оболочки, чтобы не было осколков, причём взрывная волна должна была пойти вверх. В двух десятках метров от взрыва бомба уже никому не могла принести вреда.
Уголок Стамбула.
Встречи с исполнителем покушения проходили на конспиративных квартирах
По свидетельству Мордвинова, исполнитель покушения, который был, судя по всему, курдом-коммунистом, но, возможно, болгарином, настаивал на том, чтобы воспользоваться пистолетом. Но Мордвинов сделал по-своему: он настоял на том, чтобы использовать бомбу.
Хотя непосредственным исполнителем должен был быть один человек, к операции готовилась вся группа. Задачи были тщательно распределены.
Спустя годы после Второй мировой войны, дети часто расспрашивали мать о том, как ей и отцу работалось в Турции. Детей интересовало, конечно, не столько профессиональная сторона дела, сколько то, как родители проводили свободное время. Муза отвечала, что свободного времени почти не было, все были очень загружены работой, но если выдавалась свободная минута, то женщины вязали для солдат, воюющих на фронте, носки и варежки, готовили посылки для госпиталей. Бывали редкие случаи, когда все собирались в одной комнате, чтобы попить чаю, и мужчины играли в карты. Отец играл в карты хорошо: у него была отличная память и аналитический ум. Поэтому он часто выигрывал, что заставляло других мужчин ворчать по этому поводу: «Ну, вот, Леонид, тебе и в картах везёт, и в любви! Так ведь быть не должно…» Матери, конечно, импонировало, что её избранник был умён и удачлив не только в работе…
Между тем ответственный момент приближался. 19 января Тимашков прислал из Анкары сообщение, что у него всё в полной готовности. А на следующий день одним поездом — но в разных вагонах — Мордвинов с исполнителем покушения выехали из Стамбула. Бомба была изготовлена Тимашковым из пластида, который он привёз из Москвы. Она уже находилась в Анкаре. Пистолет, который на всякий случай должен был иметь с собой исполнитель покушения, Георгий Мордвинов вёз с собой. В Анкаре они поселились в гостинице «Торос», причём исполнитель покушения поселился по документам македонского беженца, студента стамбульского университета по имени Амер Такат. У Георгия документы были какого-то поляка, перебравшегося в Турцию из оккупированной немцами Югославии. Документы были подлинные, их на несколько дней одолжили у настоящих владельцев: Амера Таката и поляка Степана Поточника.
24 февраля 1942 года в 10 часов утра на главной улице Анкары — бульваре Ататюрка — прогремел взрыв, в результате которого был буквально разорван на куски человек, который нёс в руках устройство, приготовленное Тимашковым. Германский посол и его жена, которые шли по противоположной стороне бульвара, находились на расстоянии 18–20 метров от места, где произошёл взрыв. Ни он, ни его жена не пострадали.
Вот как фон Папен описал эту сцену в своей книге «На подступах к Рузвельту»: которая вышла в издательстве Андре Дойча в Лондоне:
«Зима в Анкаре 1941—42 годов была поистине сибирской. Хотя столица лежит примерно на той же широте, что и Неаполь и поэтому ждешь жаркого лета и умеренно мягкой зимы, климат обусловлен высоким анатолийским плато. В то время как мы собирали одежду для немецких войск на восточном фронте, волки забегали в пригороды Анкары. Несмотря на холода, я нашёл более приятным для себя отказаться от бриджа и ходить охотиться на волков в ярком лунном свете.
Среди этих незначительных удовольствий, в которых мы искали возможность забыться на несколько часов от изводящих тревог дневной работы, одно событие взорвалось подобно бомбе — в буквальном смысле слова. 24 февраля около 10 часов утра я, как обычно, шёл пешком с моей женой из нашего дома в посольство. Бульвар Ататюрка был почти пустынным. Неожиданно мы оба были брошены на землю сильным взрывом. Я мгновенно вскочил, затем помог встать на ноги жене, которая была основательно потрясена, отметив с удовлетворением, что, кажется, никакие кости не повреждены. «Не делай ни шага дальше!» — закричал я.
Я мог только предположить, что мы наступили на мину — это было первой моей реакцией, так как, когда я огляделся, вокруг не оказалось ни души. Или она была взорвана из соседнего дома, и мог последовать другой взрыв. В этот момент около нас остановилось такси. Я закричал водителю, чтобы он ехал в посольство и позвонил в полицию. Это, однако, уже не требовалось, так как взрыв выбил все окна на две сотни ярдов вокруг, и начала быстро собираться толпа.
Представители превосходной турецкой службы (sic!) вскоре были на месте и приступили к скрупулёзному расследованию. Связь с внешним миром в это время временно была прервана — с тем результатом, что Стамбул наводнился слухами о происшедшем, которые затем распространились по всему миру.
Жена и я благополучно добрались до посольства. Кроме царапины на колене и порванной штанины я не имел никаких повреждений, хотя мои барабанные перепонки пострадали от грохота и силы взрыва.
В течение 24 часов турецкая полиция разрешила загадку. На месте взрыва были обнаружены человеческие останки, включая висевший на дереве ботинок. Этот ключ вывел полицию на студента стамбульского университета, который снял номер в маленьком отеле в Анкаре. Оттуда след привел в русское генеральное консульство в Стамбуле, немедленно окруженное полицией. Несмотря на оскорблённый протест русского посла, оно оставалось оцепленным, пока русские не отреагировали на ультиматум выдать другого студента, подозреваемого в соучастии и нашедшего в консульстве убежище.
Турецкий премьер-министр объявил, что инцидент должен быть полностью расследован, какими бы ни могли быть политические последствия. Он не хотел бы позволить, чтобы Турция стала ареной политических убийств. Следствие и судебное разбирательство длилось несколько месяцев. И сообщнику за его участие в деле был в конце концов вынесен приговор. Было доказано, что в течение нескольких недель предполагаемый убийца и его сообщник практиковались в стрельбе из пистолета в русском генеральном консульстве в Стамбуле. Они выяснили, что я имел обыкновение ходить на работу пешком, в определённый час каждое утро. И что в это время дня пустынная улица даёт превосходную возможность для покушения. В случае, если бы студент обнаружил, что не в состоянии унести ноги по-еле произведённых выстрелов, он должен был выдернуть чеку бомбы, которой его снабдили. Бомба, было сказано ему, выпустит дымовую завесу, под прикрытием которой он и сможет скрыться.
Молодой человек, должно быть, оказался слишком осторожен и, вероятно, решил одной рукой стрелять, а другой привести в действие бомбу. Возможно, он взорвал её долей секунды раньше, чем произвёл выстрел. Во всяком случае, я не помню звука выстрела. Однако дымовая бомба проявила себя более эффективно, чем он ожидал, и его разорвало на куски. Чудо, что моя жена и я остались невредимы.
Следствие также показало, что главный организатор покушения покинул российское генеральное консульство в Стамбуле столь стремительно, что пограничную охрану в Эрзеруме не успели предупредить, дабы она задержала его. До тех пор, пока следствие не напало на след, Анкара полнилась слухами относительно причин покушения. Сначала даже не представлялось достаточно ясным, было оно направлено против меня или маршала Какмака, который проехал в своей машине по бульвару Ататюрка несколькими минутами раньше. Русские, британская служба, гестапо — все подозревались в причастности к организации взрыва.
То, что убийца был несомненно хорошо информирован о моей утренней прогулке, заставило сначала подумать о Бритиш Интеллидженс, которая устроила свой штаб в доме напротив моей личной резиденции, и та держалась под непрерывным наблюдением с помощью полевых биноклей. Этот слух достиг и британского посла, который немедленно попросил наших нейтральных коллег заверить меня, что его люди не имели никакого отношения к происшедшему.
Вероятность причастности гестапо казалась весьма высокой. И это предположение подкреплялось таинственными телефонными звонками. Различные звонившие сообщали, что слышали о подготовке взрыва гестапо. Однако все эти спекуляции очень скоро закончились, как только турки возложили вину на русских.
У меня самого было очень мало сомнений относительно того, кто истинный виновник. Мои турецкие друзья засыпали меня поздравлениями, а президент и его супруга преподнесли моей жене великолепный букет цветов и выразили своё сожаление по поводу этого кровожадного покушения на наши жизни.
Около середины марта, когда воспаление моего внутреннего уха, полученное результатом взрыва, было вылечено, я снова вылетел в Берлин. Я хотел получить от Гитлера дополнительные гарантии по турецкой позиции…»
Таков рассказ фон Папена. Хотя он довольно точно передал обстановку в Турции, которая сложилась после покушения, кое-что в этом рассказе сразу же обращает на себя внимание. Во-первых, настораживает информированность фон Папена о расположении британской резидентуры и наблюдении, которое вели английские разведчики: информация такого рода могла попасть к нему только от германской разведки. В свете этого факта его дружбы и сотрудничества с нею, рассуждения о возможном участии гестапо в покушении на него воспринимаются как запоздалое кокетство: после войны фон Папену очень уж хотелось отгородиться от нацистского прошлого.
Показательной была реакция Берлина на сообщение о покушении. Рейхсминистр Геббельс писал в своем д