{2355}. К началу 1906 года удалось довести пропускную способность дороги до 5 воинских поездов в сутки, не считая 41 санитарного поезда. С 1(14) ноября 1905 г. по 8(21) января 1906 г. по дороге уже было перевезено 277 322 рядовых и 3 576 офицеров{2356}.
Кризисная ситуация в Манчжурии была преодолена. 30 января(12 февраля) 1906 г. Витте в частном разговоре сделал следующие выводы из произошедшего: «…1) Россия прежде всего остается верною монархическому началу, 2) что можно вплоне полагаться на верность армии»{2357}. Витте — творец системы, порожденной Манифестом 17 октября, был глубоко разочарован его результатами{2358}. Что касается генералитета, то и он извлек свои уроки из случившегося. Проиграв войну с внешним врагом, генералы вдруг убедились в возможности победы, и притом, на удивление легкой победы над врагом внутренним.
Заключение
«Истекший год, — гласил обзор одного из русских журналов, — можно назать годом ужасов для России — ужасов всякого рода, внешних и внутренних, — “l’annee terrible”, как говорят французы о своем 1870-м годе»{2359}. Катастрофа в Манчжурии, через которую прошла Россия в 1904–1905 годах, является наглядным уроком справедливости нескольких простых истин. В стратегии, по верному определению американского историка, таковых оказалось две: Во-первых, «нет смысла вступать с ножом в перестрелку», а во-вторых, «никогда не начинай дела, которое не можешь закончить»{2360}. Именно эти положения были заложены в основу выводов меморандума начальника германского Большого Генерального штаба от 28 декабря 1905 г. Этот документ — результат проведенной Альфредом фон Шлиффеном в ноябре-декабре того же года военной игры: «Нельзя вести войну так, как это было в Манчжурии, т. е. гнать медленно противника от одной позиции к другой, месяцами лежать друг против друга в бездействии, пока наконец оба измученные противника не решатся заключить мир. Надобно в возможно скорейший срок разделаться с одним из противников, чтобы иметь свободные руки для действий против другого»{2361}. Так зарождались основы знаменитого плана, запущенного преемником Шлиффена в действие в августе 1914 года.
При анализе военных действий в Манчжурии поражает неповоротливость русской армии, низкий уровень штабной культуры, неспособность русских военачальников реагировать на метод действия своих противников, который не менялся практически во всех крупных сражениях — японцы наступали, сковывая русский центр, одновременно прибегая к глубокому обходу в тыл через правый фланг наших позиций. Так было при Тюренчене, Вафаньгоу, Ляояне. И каждый раз повторялось одно и то же: при угрозе линии снабжения русские войска отступали, а утомленный наступательными боями противник не преследовал.
Куропаткин отступал навстречу прибывавшим резервам. Армия увеличивалась численно, план русского генерала, внешне логичный, казалось бы, выполнялся. Но далее началось непредвиденное многими. Слабость службы Генерального штаба, стремление Куропаткина вмешаться в детали выполнения плана после его принятия привели к тому, что чем больше становилось число, тем слабее была армия. Неспособность одного человека справиться с управлением группой армий привели к провалу наступлений и на Шахэ и под Сандепу и к катастрофе при отступлении от Мукдена.
Всем было ясно — нельзя допустить повторения такого поражения. Отныне изучение всех мельчайших подробностей событий русско-японской войны 1904–1905 гг., — отмечал сводный обзор войны, сделанный в Академии Генерального штаба, — становится обязательным и необходимым для каждого военного; для нас же, русских, такое обязательство является вдвойне необходимым, так как печальные события войны должны послужить для нас великим историческим уроком, призывающим к энергической деятельности, чтобы излечить наши раны, воспрянтуь духовно и материально для смелой и продуктивной работы на исторических путях нашего дорогого Отечества»{2362}. Из ошибок были сделаны верные в принципе выводы, но полностью исправить сделанные в 60-70-е годы XIX века ошибки не успели. Слишком мало времени было отпущено на это. Слишком мало денег было в разоренной войной и революцией казне. После заключения Портсмутского мира до успокоения страны было еще далеко. Победа над революцией в Москве, в Приамурье, Сибири, на Дальнем Востоке казалась очевидной. Однако борьба в европейской части Империи в феврале 1906 г. была еще далека от завершения, и она становилась все более тяжелой ношей для армии, отвлекая ее силы от главной задачи — повышения боевой готовности.
В течение первых десяти месяцев 1906 года войска призывались гражданскими властями 2330 раз, причем в 158 случаях приходилось применять оружие. Это имело и негативные последствия. На армию, как вспоминал Военный министр, привыкли смотреть как на полицейскую силу: «Войска продолжали трепать безбожно, требуя от них караулы не только для охраны банков, казначейств и тюрем, но и почтово-телеграфных отделений и даже винных лавок! Войска должны были охранять железные дороги и сопровождать поезда, нести наряды по усилению полиции, недостаточность которой усугублялась громадным в ней некомплектом чинов. Хуже всего войска трепались на Кавказе, но и, например в Варшаве, нижние чины ставились на улицах в помощь городовым или вместо них. Войска при этом расстраивались, в них не производилось занятий, а нижние чины, взятые в полицию, скоро переставали быть солдатами»{2363}.
Борьба (пусть и успешная) с революцией и разорение государственных финансов привели к резкому падению боеспособности армии. Уроки из прошедшей войны практически не извлекались{2364}. Последнее как раз не удивительно. Для извлечения уроков необходима была боевая учеба, а на нее не было средств. Более того, армия не могла выйти и на уровень боеспособности довоенного периода. «Следствием непродуманных мобилизаций, — вспоминал генерал А. С. Лукомский, — было полное разрушение всех мобилизационных соображений в Европейской России, а если к этому добавить, что армии Дальнего Востока жили главным образом (разр. автора. — А.О.) за счет неприкосновенных запасов мирного времени (артиллерийские, интендантские и санитарные запасы), легко понять, какой хаос получился в Европейской России»{2365}. Между тем, в 1906 г. дефицит бюджета составил 783 млн. руб. Расходы по содержанию дальневосточной армии, демобилизации и ликвидации последствий войны за этот год составили 919,5 млн. руб. В том числе и для покрытия этих расходов пришлось заключить иностранный заем на 2,25 млрд. франков(704,5 млн. руб.) и выпустить краткосрочные обязательства государственного казначейства на 336,4 млн. руб. При этом на 1 января 1907 г. остаток золотого покрытия для выпуска кредитных билетов равнялся всего лишь 12 млн. руб.{2366}. Средств на армию катастрофически не хватало.
В конце 1906 года в Главное Артиллерийское Управление было завалено жалобами из Варшавского, Киевского, Петербургского Военных округов. Суть их сводилась к следующему: окружные артиллерийские управления не получили положенных им средств ни на ремонт оружия, ни на производство стрельб, даже из ручного стрелкового оружия. Между тем, по существовавшему положению ассигнование должно было произойти в начале года. Денег не получили ни возвратившиеся с Дальнего Востока части, ни те, кто оставался в России{2367}. 13(26) января 1907 г. под председательством ген.-л. А. Ф. Забелина было проведено заседание комиссии по рассмотрению расходов Военного ведомства, относимых на чрезвычайный кредит прошедшего года. Выяснилось, что недополученный размер сумм на огневую учебу войск равнялся 243 773 рублям! Одновременно требовалось 181 070 рублей для обучения новобранцев и удовлетворения нужд вернувшихся с Дальнего Востока частей. Вопрос остался неразрешенным, и обсуждался потом в мае и июле 1907 г. на заседаниях с участием с Министра финансов, Морского и Военного министров, товарища Государственного Контролера. В результате только 26 июля(8 августа) 1907 г. императором было утверждено выделение 181 070 рублей «на удовлетворение возвратившихся с театра войны частей войск предметами артиллерийского довольствия по сроку 1906 года и на строевое обучение новобранцев при войсках Европейской России, назначенных в войска Д.(альнего) Востока»{2368}. Это фактически означало, что даже строевое обучение этих войск и за 1907 год было сорвано, на стрельбу средства не выделялись.
Изменения начались в 1909–1910 годах. В результате было сделано то, что было возможно. Как отмечал генерал Макс фон Гофман, бывший представителем германской армии при шлабе ген. Куроки: «В японской войне русские, несомненно, очень многому научились. Если бы они в походе против нас вели бы себя столь же нерешительно, столь же мало и слабо наступали, также боязливо реагировали бы на всякую фланговую угрозу, оставляли бы неиспользованными столько же резервов, как тогда на полях Маньчжурии, то война была бы для нас гораздо более легкой»{2369}.
Нечто подобное происходило и во флоте — отсутствие единого независимого центра планирования, отсутствие ответа на вопрос о стратегически приоритетном направлении — все это приводило к распылению средств. Флот превращался в единицу отчетности, а не в сбалансированную силу. При таком подходе невозможно было рационально использовать имевшиеся возможности. «Нельзя не отметить того факта, — гласит официальная русская история войны на море, — что как наш, так и японский флоты быстро выросли в последние годы перед войной, и в особенности японский; но тогда как японский флот весьма успешно справился с задачей укомплектования своего флота, мы с этой задачей не справились; это обстоятельство было несомненно не последним фактором в нашем поражении. Ссылка на то, что Япония-де морское государство, а Россия — сухопутное, не имеет в данном случае основания. Не моряков у нас не хватило, а людей специальных званий и притом военных, а те, которые и были, — были неправильно обучены»