В его приказе Филину сделать памятник отцу было нечто обнадеживающее: погибший требует, в первую очередь, погребения; памятник появляется на свет уже гораздо позже. Но памятники живым не делают, – кощунство и очень дурная примета.
Алексей сразу, после первых же слов Михалыча, почти перестал его слушать, впал как бы в забытье: все слышал, все понимал, но ощущал себя отстраненно, в третьем лице.
Он лихорадочно соображал. Надо было как-то выкрутиться, объяснить происшедшее лучшим образом, доказать самому себе, что отец жив. Тогда все так и будет, ведь каждому дается по вере его.
Если отец жив, но пропал без вести, то зачем полковник Боков заказал памятник? Да так просто, чтобы что-то предпринять. Ну, как же! Как в старом анекдоте: «Чего сидим? Трясти надо!»
Была и вторая причина – защитная реакция. Упадет сверху на голову комиссия высокая, первый же вопрос: «Что вы предприняли по горячим следам события?» Быстрый, четкий, бодрый ответ: «Приказал сделать памятник!» Ну, сразу видно – дурачок этот полковник. Какой с него спрос? Улыбнутся, потом процитируют сей идиотский ответ раз пятнадцать в разных компаниях и при разных обстоятельствах. Прослывешь дурачком – да, но большая неприятность пройдет стороной. Напишут несоответствие, и только-то. Под трибунал сунут других. Как говорит отец: «Дураков в больнице лечат, а умных об забор калечат»… Естественно, Михалыч предпочитал больницу.
Алексей понял главное. А главное состояло в том, что Михалыч сам не очень понимает суть происшедшего, но не хочет в этом признаться. Расспрашивать его бесполезно: он просто родит новую волну чуши. И только. Надо узнавать по своим каналам, стороной.
Однако ясно, что отец не погиб. Смерть кого-то из своих в полку чувствовали очень многие офицерские жены, – непонятный, необъяснимой наукой, но четко выраженный эффект. Еще, бывало, не успевала с горячей точки прийти скорбная радиограмма, а двор перед ДОСом, домом офицерского состава, темнел, словно накрывался вуалью, душой чувствуя уже нависший над кем-то груз-200… Разговоры становились тише и сдержаннее, дети в песочнице начинали играть как-то сосредоточенно, мужики принимались здороваться несколько раз на дню, словно забыв к вечеру, что утром уже виделись. Никто не включал громогласно музыку, резко падал интерес к трансляциям футбольно-хоккейных матчей и КВНу…
Ничего этого сейчас не было. И это был, хоть и совершенно иррациональный, но очень серьезный, верный показатель.
– Придешь ужинать-то? – услышал он вдруг, включившись.
– А что у вас на ужин?
– Борщ! – гордо сообщил Михалыч.
– Нет, спасибо. Я суп на ночь не ем.
– Правильно! – одобрил Михалыч. – Так держать!
Что он этим хотел сказать, он и сам бы не ответил, но чувство законченного на оптимистичной ноте разговора грело полковничью душу.
– Дай глянуть, – попросил Жбан, указывая на Колин пистолет.
– На, – Аверьянов протянул пистолет, – рукоятью вперед.
– Так?
– Ага.
– Можно?
– Нажимай.
– И ничего? – растерялся Жбан.
– Да не заряжен. Без патронов. Смотри. Как лук без стрел.
– Понятно. …А заряди? На пробу?
Коля отрицательно мотнул головой…
– Нет больше «стрел»? То есть патронов? – догадался Жбан.
– Есть. Но… Беречь надо.
– Согласен. Жалко.
– У них большая банда?
– Татары-то? Как саранчи.
– Чего – под сотню? Больше?… Дюжина дюжин?
– Какой там! …Море! Окиян. Их там без счета.
В бездонном небе тихо плывут облака.
Вид из Берестихи открывается на многие версты. Куда ни глянь вдаль – сколь хватает глаз, во все стороны – синие зазубренные ленты: далекие, неподвижные леса.
Обессиленные пережитым жители и защитники Берестихи не спеша стекались на «площадь» – затоптанную пыльную площадку перед «княжескими палатами» – просторной, по сути, избой, с высоким крыльцом, красиво украшенной резьбой…
Бог знает откуда на свет божий стали выползать и ребятишки…
– Люди! – сказал Афанасич сверху, поднявшись на крыльцо княжеских хором. – Поблагодарим князя иноземного, спасителя животов наших!
Все молча земно поклонились.
– Дай Бог тебе!
– Такой колдун большая редкость…
– В летах столь юных!
– Сердце доброе: главного убил!…
– Молоньей с громом!
– Только шапка отлетела!
– Дай тебе Бог к старости летать выучиться!
– Будешь к нам прилетать…
– Спасибо тебе!
– Кланяемся низко!
Коля, растроганный, только кивал головой…
– Люди! – обратился тем временем Афанасич к народу. – Нам надо уходить отсюда.
– Сегодня же! – согласились берестихинцы.
– Скарб собирайте. Уйдем в ночь, на закате. В медвежье урочище в темноте Жбан с Шилом проведут, а рассветет, уйдем подале, в рютинские топи. Я знаю куда. – Афанасич повернулся к Коле. – А ты, князь, – с нами?
– Нет. Я не могу уйти.
– Здесь погибнешь!
– Не факт, – качнул головой Коля. – Я не могу далеко отходить от контейнера. То есть того, на чем я сюда прилетел.
– А на чем ты сюда прилетел?
– Штука такая, как изба… У прудика стоит. В лесу.
– У Матрехинского пруда, – уточнила Олена.
– Как изба из железа…
– Да, – кивнула Олена. – Как яйцо огромное, покрытое серебряным горностаем.
– Оно бесшумно летает…
– А когда появляется, березы ломает и с корнями из земли вырывает… – подтвердила Олена.
– Свят-свят… – пронеслось по толпе берестихинцев.
– Сила нечистая, знать!
– Дьявола игрушка!
– Да мы вам правду говорим! – Олена прижала руки к груди.
– В пламени горит оно, яйцо-то?
– Не знаю, – ответил Аверьянов. – Но думаю, что нет, не горит.
– А надо сжечь! – заметил кто-то.
– Я вам сожгу! – пригрозил Николай. – Так сожгу, что мало не покажется!
– Он вас сожжет! – уверенно, по инерции подтвердила Олена.
– Он нас сожжет?!
– Чего-чего?!
– Берестиху сжечь грозится!
– Да он же сам злой дух! – «сообразил» кто-то.
– В яйце летает. Татарский огонь потушил, сам сжечь собрался!
– Дьявола посланник! Вези-вола!
– Вельзевула!
– Да что вы, братцы, я ж крещеный!
– Перекрестись!
– Да вот, пожалуйста!
– А молитву своему святому, Николаю Чудотворцу, – прочти!
– Сейчас…
Он не то чтоб не помнил, а никогда и не знал этой молитвы.
– Забыл, что ли? – ехидно спросил кто-то.
– Забыл, забыл… – понеслось отовсюду с угрозой в интонации.
– Да вовсе не забыл, а просто вспомнить не могу. Ну, кто подскажет мне?
В толпе началось мычание на все голоса…
– У нас, видишь, дьяк уехал…
– А я сам, видите ли, уехал от дьяка… – усмехнулся Коля.
– Пусть десять раз перекрестится и крест свой на шее покажет.
– С удовольствием! – согласился Аверьянов, истово крестясь, затем продемонстрировав нательный крест. – В общем, уйти далеко от этой самой яйца-избы я не могу. Там, в нем, в яйце, радиомаяк… – Поняв, что народ потерял нить, Коля пояснил: – Сюда за мной прилетят.
– По воздуху?
– Надеюсь.
– Кто прилетит?
– Да те, кто меня сюда закинул!
– А кто тебя закинул?
– Не могу сказать, – пожал плечами Коля. – Сам не знаю.
– Ну, ты кивни тогда, раз говорить не можешь. – Берестихинцы решили, что Коля не имеет права назвать имена. – Перун?
– Ярило?
– Христос, сын Божий?
– Да нет. Мужики. Обыкновенные. Такие же, как вы.
– Как мы?
– Пообразованней, конечно. Академики всякие. Доценты с кандидатами. Наука надурила, яйцеголовые.
– Люди – и вместо голов яйца? – прозвучал напряженный, испуганный вопрос.
– Да нет, голова нормальная, но без волос.
– А яйца? – спросил с интересом Жбан.
– С волосами, – уверенно кивнул Шило.
– Ну, в общем, мне это трудно объяснить… Я главное сказал: я остаюсь! Мне нельзя уходить! Тем более что я на службе. Числюсь, наверное, в командировке. Случайно оказался на задании… – Он на секунду задумался. – А может быть, и не случайно…
Вечером Катя Бокова позвонила в дверь квартиры Аверьяновых.
– Привет! Заходи.
– Ты чего ужинать к нам не пришел-то?
– Извини, дела были.
– Знаешь, чего тебе принесла?
– Если жратву, то я уже пожрал. Спасибо.
– Я тебе клад, можно сказать, принесла.
– Да ну? – Алексей вернулся к включенному компьютеру. – Ты извини, посиди пять минут, я должен добить… Значит, клад.
– Ну, не сам клад, конечно, а легенду. Про клад…
– Понятно… – Аверьянов, не отрывая взгляда от монитора, кинул через плечо: – Большой клад-то? Дорогой?
– Думаю, да.
– Понятно… Сколько тонн баксов потянет, как думаешь?
– Не знаю… Тонн двадцать – тридцать… А может, и сто…
– Понятно… Но не меньше, чем…?
– Не меньше пяти штук.
– Думаешь?
– Уверена!
– Понятно… А где зарыт?
– Ха-ха! Так это и неизвестно. А то его давно бы не было! …Его найти надо!
– Это понятно… Я в смысле, что он где-то здесь, а не в Крыму и не в Сибири?
– Не волнуйся, в нашем районе. Местный клад. Наш. Районный.
– Понятно… А откуда дровишки?
– Чего?
– Информация откуда?
– У отца было. Он в молодости, еще когда капитаном сюда приехал, искал… Говорит, чуть не спился…
– Почему?
– А вот такая легенда про этот клад… алкогольная.
– Забавно…
– Слушай, может, ты отвлечешься от ящика своего?! – обиженно сказала Катя.
– Ага. Сейчас дочитаю только…
– Что ты там жучишь такое интересное?
– Перехват шифрованных телефонных разговоров Медведева с Центром, с Москвой…
– Шифрованных?
– Криптографированных. Но мне расшифровали, конечно. Есть такая штука – СОРМ, содействие оперативно-розыскным мероприятиям… Любой оператор связи обязан предоставлять спецслужбам возможность прослушки и дешифровки на основании санкции прокурора.
– А где ж у тебя санкция?