– Ты мне послы посылал, Чунгулай. Я им сказал: продам. Продам деревня. Эта деревня – тебе. Берестиха зовут. Понимаю тебя. Страшно драться тебе. Скорблю, Чунгулай. Ты обосрался со страха! Под куст! В лесу стоишь. Переброска сил с использованием особенностей местности. Страшно! Плохо! Комары, мошки, клопы жопа Чунгулай кусать: пообедать бы здесь! И кусаться! Все кусаться! Жопа болит, человеческий фактор сработал. В Берестихе хорошо ходить по нужде со страха, плохо в лесу под куст от ужаса! Жасмин-сирень-куст, комар как верблюд. Жопу грызет, зубы стучат. Я тебя понял! Боевой дух в полку упал, боеспособность подразделений понизилась в силу ряда моральных факторов. Не плачь, Чунгулай! Продам Берестиха! Не писай от страх! Продам!
Захватить штурмом данный населенный пункт Берестиха нельзя. Результата не будет. Планировал в штабе атаки напрасно. У тебя победа не будет. Батый разбор полетов будет. Комиссия – yes!!! И в жопу тебя! С лестницы катится, – что? Чунгулай наш летит! Батый угостил его, маневры закончились, фуршет сверху-донизу. Полное несоответствие занимаемой должности! Ай, Чунгулай!
Лучше деньги давай, Чунгулай. Мне. Много денег. Будешь сидеть Берестиха, Батый представит к правительственной награде. Деньги мне – тебе деревня. Получай, командир, жопа трусливой коза, Чунгулаем зовут. Радуйся! …Вот так я сказал послы Чунгулая. И он согласился платить!
Аверьянов перевел дух и продолжил речь:
– Вчера. Деньги. Прислал Чунгулай. Ночь. Воин. Батыр. Коробка. На коне ехал. Воин твой, Чунгулай. Привез Берестиха. Коробка. Там деньги. Много деньги! Деревянный коробка. Я деньги смотреть. Сука большая наш Чунгулай! Половой орган кобылы наш Чунгулай! Деньги мои. Наши. Русский деньги. Русский князь на деньги рисован, штампован, отфрезерован. Печать. Что Чунгулай? Как деньги взял? Мой брат украл? Теперь мне плати? Здесь плати?! Берестиха хочешь иметь? Хер тебе! Входное отверстие между глаз! Разжуй пищу тщательно, не порть желудок, – это хер тебе, сухим пайком! Плати свои деньги. Чунгулай. Свои! Работай. Танцуй. Пой. Церковь вступай. Дай-дай! У церкви в праздник я прошу! Получай деньга честно. Как русский офицер. Подсобное хозяйство. Самоокупаемость. Мешок таскай-грузи, склад ночь стереги, народ проси кидать в фуражку, – где церковь, где вокзал, аэропорт! У казино! И получай! И мне плати. И бери Берестиха.
Николай вытер пот со лба и сплюнул.
– А это что? Базар! Говно не экономика! Украл Рязань деньги и мне плати? В Киев украл? В Козельск? Не смеяться! Где денег честная сумма, сам заработал? Сам выпросил?! Сам, – Чунгулай! Нет! Своровал, теперь мне даешь! Убью тебя! Сегодня убью! Сразу! Будем здоровы! Место смерти изменить нельзя! Здесь и сегодня! Чунгулай-осел, жопа тухлая, мой конь три раза срать место смерти твоей и вздрогнем и прощай! За дам! Тебе задам! – Не удержавшись, Николай закончил по-русски: – По самое по «не балуйся»!
Взрыв ярости сотряс опушку.
Совершенно не обращая внимания на эмоции, проистекавшие из леса, Николай повернул коня в сторону Берестихи и махнул рукой: начали!
Тут же ворота крепости гостеприимно распахнулись; в проеме ворот появилась Петровна со скамеечкой и семечками…
– Ну, нет! – проскрипел зубами Чунгулай, позеленевший от бешенства, качавшийся в седле с какой-то тупой озверелой решимостью. – Твое гостеприимство уже изведали сыновья лучезарного… – Он окинул взглядом тридцать сотников, стоящих перед ним, и рукоятью плети выделил десять: – Вот тысяча сабель. Удар – с заката, через кладбище. Старший – Шагимордан! Смести эти деревяшки-кресты, пройти, обтекая могилы, сбить все живое, восставшее на пути! За конницей – два тарана. Пусть бьют одновременно, – две бреши. Ты прикрываешь, Шагимордан, пока тараны пробьют или повалят стену. Но стрелы – экономить! Для остальных: внимательно следить, – как только Шагимордан войдет в село, в бой вводятся все силы, все, до последней сабли! Село должно быть повергнуто в прах. Я всегда, по благости своей, оставлял в живых детей, не доросших до чеки колеса тележного. Здесь так не будет! В живых не останется никто. – Чунгулай махнул рукоятью плети в сторону Берестихи. – И да сопутствует вам удача!
– По коням!
Когда стало понятно, что армада в тысячу сабель покатилась на запад, чтобы, круто развернувшись там, на середине Лисьего поля, ударить с заката, Николай спешился и, направив коня в медленно закрывающиеся ворота Берестихи, пошел к «погосту имени Афанасича».
Тут все было уже готово к встрече: могилы были объединены в единый змееобразный окоп полного профиля со многими укрытиями-блиндажами, дополнительными ходами сообщения. Укрытия-блиндажи были устроены просто: поперек окопа клался настил из стволов, чуть потолще мужской руки; настил маскировался сверху дерном.
Перед передней линией окопов, метрах в тридцати, стояли деревянные «ежи», высотой в человеческий рост. Ежей было много – пять лент, пять рядов. Расстояние между рядами было такое же, как и между ежами в ряду, – метра полтора. В силу этого издалека ежи казались просто какими-то хлипкими деревянными конструкциями, хаотично стоящими вдоль передней линии могил, образуя в массе своей десяти-двенадцатиметровую ленту, отгораживающую могильник от Лисьего поля.
Однако безобидная хлипкость ежей была только кажущейся: все они были связаны прочной пенькой, капроновыми фалами и, что главное, – опутаны, провязаны, скреплены друг с дружкой километрами самой беспощадной, новейшей колючей проволоки: кто-кто, а уж Самохин-то знал, какая именно колючка пользуется ажиотажным спросом во всем мире!
В дополнение к этому каждый еж был принайтован к земле не меньше чем тремя фалами, примотанными к металлическим шпилькам, загнанным в землю едва ли не на полметра.
Конечно, все эти детали не просматривались издалека… Странные деревяшки, их много, – но что с того?
– Каждый бьет только свой сектор, – напомнил еще раз Коля. – Соседу не помогать, запомните: каждой стреле – своя цель! Прикинь, подумай и стреляй! Где слабина возникнет, там помогать буду я. Только я.
– Понятно!
Шагимордан, ведущий на штурм десять сотен сабель, не испытывал обычного восторга нападения. Все то, что ждало впереди, настораживало своей обыденностью, спокойствием, безопасностью. Он знал, что перед атакующей конницей иногда внезапно расступившаяся пехота открывает сцепленные телеги, груженные мешками с песком… Порой конница может попасть в систему заранее вырытых и замаскированных волчьих ям, ловушек.
В данном случае все это с очевидностью исключалось. Эти странные кладбищенские деревяшки не в силах не только остановить, но даже и задержать катящуюся армаду!
Ямы, что угадываются издалека, слишком узки, – точно по ширине человека. Конь не в состоянии провалиться в такую. Да, может, несколько десятков коней и оступятся, а пять-восемь, даже сломав ногу, скинут седока… Да! Но это ничто по сравнению с тем, что пришлось увидеть Шагимордану за десять лет великих набегов и завоеваний!
Впрочем, времени размышлять уже не оставалось.
Шагимордан махнул рукой, призывая ведомые им сотни предельно ускорить бег, переходя с рыси на галоп.
«Деревяшки сейчас с треском взлетят до небес, и их обломки усеют все поле!» – успел подумать Шагимордан, вылетая из седла…
Что там, вдали, произошло, было непонятно Чунгулаю: армада, вместо того чтобы пройти сквозь хлипкие деревяшки, застряла в них, остановленная какой-то властной неведомой силой. Десятки всадников, столкнувшись со строем безобидных дров, увязанных в пучки по три штуки, мгновенно вылетели из седел.
От истошных криков боли и бессильной ярости, конского испуганного, совершенно очумелого ржанья даже здесь, на опушке, заложило уши.
Поражало, что вылетевшие из седел всадники, вместо того чтобы вскочить, корчились в самых невообразимых позах, – кто сидя на корточках, кто стоя на карачках. Много было просто изогнувшихся вбок, извивавшихся всем телом, стремящихся выпрямиться.
Страшно было смотреть, как вели себя кони, оказавшиеся между рядами деревянных сооружений. Казалось, они потеряли способность двигаться вперед-назад, приобретя в виде компенсации за эту утрату умение прыгать на небывалую, невиданную для лошадей высоту, способность подолгу танцевать, стоя на задних ногах, издавая тревожные, вибрирующие, наполненные болью крики, мало похожие на ржанье. Все они, без исключения, вставали на дыбы. Многие, не сумев удержать равновесие в вертикальном положении, падали на бок либо откидывались навзничь, на спину, и, в то же мгновение вскочив с истошным ржанием, почти что криком, снова вставали на дыбы.
Никто из всадников, проникших внутрь – в промежутки между «дровами», в мир хлипких деревяшек, – не смог удержаться в седле.
Лошадиная масса, казалось, кипела, бурля, выбрасывая вверх то одного, то другого коня, беспощадно топча копытами выпавших из седел всадников.
Задние сотни ударили застрявшие передние, смешались с ними, стали участниками этого непонятного общего танца-кривляния. Отставшие успели притормозить. Те из них, кто ухитрился удержаться в седле, рубили каких-то невидимок, что находились между деревяшками.
Эти невидимки были, наверно, очень невысокого роста: чтобы рубить их, всадникам приходилось сильно наклоняться, навалившись животом на луку седла, свешиваясь с коня вперед и вниз на полтела.
Не менее странно вели себя и кони: вставали беспричинно на дыбы, лягались, коротко и скупо двигая ногами.
Это была какая-то странная битва – сотни лучших, опытных в бою батыров схватились с невидимой армадой.
Было очевидно: ударный кулак Чунгулая не просто проигрывает – гибнет. Невидимая смерть, казалось, косила косой батыров, – десятками, ежесекундно.
Умирая, многие не падали, как обычно, на землю, а зависали над ней, касаясь рукой травы, свесив или откинув безвольно голову, но не имея возможности припасть к земле грудью, всем телом. Мало того, некоторые, умерев, зависали в воздухе между деревянных палок: не стремясь уже, казалось бы, никуда, – ни к земле, ни в небо…