Ох, ты, Коля, Коля-Николай
Сиди дома, не гуляй…
Аверьянова немедленно бросило в пот: она назвала по имени, – подстава, засада, его ждут здесь! Стрела откуда-то из мрака прибрежных кустов уже летит и сейчас вопьется точно в горло… Он резко дернулся вбок, одновременно скользя взглядом по окрестным зарослям…
Брови девушки удивленно изогнулись, но она все же допела:
Не ходи на тот конец,
Не носи девкам колец…
«Она же не понимает слов, которые поет», – вдруг понял Коля, наблюдая за выражением глаз девушки.
– Валенки, валенки… – продолжала петь вполголоса девушка, не понимая, что поет, но стремясь быть понятой.
«Ну и сапог же я!» – подумал Аверьянов и стал подпевать вместе с этой ночной восточной розой, – вполголоса, в унисон.
Все равно я их найду,
На свидание пойду!
…Допев, поблагодарив взглядом и кивнув девушке на прощанье, Аверьянов вышел на опушку рощицы.
Стойбище, освещенное многими сотнями костров, лежало перед ним…
«Заодно и арбалет зарядил», – подумал Николай, вспомнив только что произошедшую спевку. Мотив «Валенок» застрял теперь у него занозой в мозгу, но это было пустяком по сравнению с тем, чем дело могло бы кончиться при ином повороте событий…
Ломиться по прямой, сквозь стойбище, лавируя между кострами, было абсолютно бесперспективно, – его тут же заметят, поднимется паника.
Николай пошел вдоль кустов ручья, огибая стан. Ручей выходил из леса.
Имело смысл, прячась в порослях на берегу ручья, петляя вместе с ручьем, достигнуть лесной опушки и, двигаясь далее вдоль нее, переместиться в ту точку опушки, от которой до шатра Берке оставалось меньше километра пути – среди костров и походных юрт…
Однако, стоя уже на лесной опушке, он почувствовал, что в голове не прояснилось: как двигаться дальше, оставалось такой же загадкой, как и час назад.
Долго находиться тут тоже было нельзя, – за спиной Николая был, видимо, водопой, к которому от стойбища вела хорошо протоптанная тропинка: хоть татары здесь встали не более двух недель назад, но десятки тысячи ног, прошедшие здесь, уже успели сделать свое дело.
Внезапно Аверьянов увидел фигуры двух батыров, шедших не от стана, а выскользнувших на тропу к водопою точно так же, как и он, – с опушки, сбоку… Замешкайся он в движении секунд на двадцать пять – он столкнулся бы с ними лоб в лоб при выходе на тропу к водопою.
Куда пойдут? Повернувшись спиной к нему, к стойбищу?
Нет! Татары повернули в глубь леса, на водопой.
Кинув взгляд на густые кусты, что справа и слева, он понял, что не успевает исчезнуть. Бесшумно уже не получится: хруст веток, качание кустов выдадут его. А убегающий с тропы всегда рождает подозрение.
Убить обоих? Не проблема. Но как? Оба вооружены, входят в лес, – конечно, насторожены. Даже из пистолета можно не успеть сделать обоих, – один успеет вскрикнуть… Удастся ли попасть в сердце с интервалом в десятую долю секунды?
В кино – да. В жизни, – увы…
Он хлопнул себя по карману, – там должна была быть очень полезная штука, рассчитанная на детский фокус в стиле младших классов средней школы… Здесь! Ну слава Богу! Все в порядке!
Николай кинул арбалет под ближайший куст, передвинул кобуру с «марголиным» на живот, одновременно расстегнув ее, и рухнул как подкошенный на середине тропы, – на живот, лицом вниз, раскинув безвольно руки.
Лежащий лицом вниз не напрягает нашедшего его. Лежащий не следит за тобой, подошедшим, он даже не видит тебя, – кто ты и как подошел. Подошедший стоит над лежащим. Подошедший вооружен. Рядом с лежащим оружия нет. Руки его пусты. Лежащий либо ранен, либо спит, либо убит…
Спит? – это едва ли… Какой ишак ляжет спать в халате на пыль дороги, ведущей к водопою? Убит или тяжело ранен – вот что похоже на правду.
Но если так, то опасность, повалившая его носом в грязь, где-то рядом, в кустах…
Подошедший переключает внимание на окружающую обстановку, инстинктивно слегка отшатываясь от поверженного.
Что здесь произошло?
Но все спокойно: ни шороха в кустах, ни движения…
– Поверни его ногой.
– Смотри!
Из-под халата Аверьянова, повернутого на спину, показалась грудь в камуфляже. На груди значки – классность, «поплавок верхнего образования», парашютик с пятью сотнями прыжков, знамя значка «гвардия», нашивки одного ордена и двух медалей за горячие точки. Из нагрудного кармана торчит, поблескивая золотом в свете луны, колпачок настоящего «паркера», подаренного еще в Тегеране…
– Золото!
Достав ножи, оба татарина опустились на корточки рядом с «трупом»…
– Попались! – прошипел «труп» по-татарски и, открыв рот, продемонстрировал мародерам так называемые «зубы Дракулы» – вставные клыки из силикона, продающиеся в двадцатом веке в каждом пятом киоске… Клыки были окрашены кровью…
Ужас внезапно возникшего зрелища парализовал охотников за «паркером» и «золотым» значком Рязанского высшего воздушно-десантного командного дважды Краснознаменного училища… Они оцепенели на полсекунды.
Этого было достаточно. Дважды хлопнул «марголин». В упор.
Как пройти сквозь стойбище, можно было думать до утра.
Это Аверьянов понял еще час тому назад, потому что, покинув Берестиху, он только на эту тему и размышлял, но ничего путного в голову так и не пришло за пять часов. В свое оправдание можно было бы, конечно, заметить, что спокойно и целенаправленно подумать как следует ему не давали: постоянно отвлекали возникающие на пути обстоятельства…
Но главное было понятно, – пора было идти и стрелять, говоря фигурально; время на размышления было исчерпано.
Он полз по-пластунски, приближаясь к крайним кострам. До ближайшего из них оставалось не более ста пятидесяти метров.
Впереди угадывался небольшой овражек, – метр-полтора глубиной, в котором можно было перевести дух перед последним броском.
Он был уже готов нырнуть в овражек, как вдруг навстречу ему из этой самой ложбины выскочили два мальчугана – лет пяти-шести и, тут же заметив его, остановились как вкопанные – метрах в пяти перед ним.
«Непонятно! Это что же, дети из Орды? – мелькнуло в голове у Аверьянова. – А откуда ж еще? – ответил он сам себе. – Не из Университета же Дружбы народов имени Патриса Лумумбы с улицы Миклухо-Маклая? Не должно их тут быть, этих детей, – ну никак! Но они есть! Вот они, передо мной! Есть, и все тут! И их надо как-то нейтрализовать. Причем немедленно! А откуда взялись, будем думать потом!»
Оба мальчугана стояли и смотрели на Аверьянова молча, слегка приоткрыв рот. Чувствовалось, что быстро ползущий мужчина, – ползущий стремительно, привычно и как-то «плоско» – как ящерица, был редким явлением в их обыденной ордынской жизни.
Внезапно мальчишки быстро переглянулись и вновь замерли, вперясь в него.
Он вспомнил вдруг сына, Алешку. Едва ли не впервые за все последние дни. Тринадцатый век сразу взял в оборот и начал так колотить его, что время на воспоминания не оставалось.
Но тут – накатило.
Не вставая и стараясь не двигать корпусом, Коля выставил вперед левую руку, поставив ладонь ребром на землю, повернув к ребятам тыльную сторону ладони с торчащим в небо оттопыренным пальцем…
Ребята внимательно наблюдали: что ж дальше?
Правой рукой Николай сделал широкий жест и, поймав правой рукой торчащий большой палец левой, слегка напрягся, а затем «отломил» его…
Как и Алешка в том возрасте, ребята раскрыли глаза – от подбородка до макушки.
Николай «бросил» «оторванный» палец себе в рот и стал его с хрустом жевать…
С тихим чмоком челюсти раскрывшихся от удивления ртов мальчишек ударились об грудь: «вот это да!»
Пожевав, Николай вдруг сделал вид, что его тошнит, «выплюнул» «палец» себе в правую руку и не спеша приладил его на место. Пошевелил, демонстрируя, – вот ведь, снова прирос!
Потрясенные зрители с сомнением закачали головами…
Один мальчишка толкнул вдруг приятеля, явно подначивая.
Тот, осененно улыбнувшись, показал Аверьянову свой указательный палец… Пошевелив им, – для пущего эффекта, – мальчик медленно и уверенно стал ковырять пальцем в носу, погружая его в ноздрю все глубже и глубже… Одна фаланга, две фаланги…
Три фаланги! Палец скрылся в ноздре целиком, до упора!
Да, это был результат! Мальчишки окинули лежащего старлея победным, торжествующим взглядом.
«Фокусник» не спеша вынул палец из ноздри и снова продемонстрировал его Николаю. Судя по блеску пальца в лунном свете, он весь был – от и до – в соплях, так что никакого иллюзионно-научного давидкоперфильдства в проделке сей не было: природный дар плюс бездна тренировки!
Не желая оказаться поверженным в этой мимической борьбе, Николай, достав из кармана «зубы Дракулы», вставил их на глазах мальчишек себе в рот и улыбнулся им – приятной, многообещающей улыбкой…
Затем, вынув зубы, вытер их и, кинув пацанам, сопроводил понятным любому жестом: – «дарю»!
Схватив зубы, ребята тут же скатились назад в овражек, из которого выкатились три минуты назад… По коротким смешкам и пыхтенью было понятно, что они удаляются, придерживаясь этой естественной складки местности…
Возле ближайшего костра, к которому выдвинулся Аверьянов, все уже спали, – была глубокая ночь… Только Юсуф, прислонившись спиной к седлу, положенному на землю и превращенному в удобную спинку, все еще смотрел на огонь, перебирая струны сладкозвучной шанзы…
Из кустов на него смотрел Коля…
– Мне балалайка твоя – больше, чем песни твои…
Юсуф привстал слегка, не выпуская из рук шанзу и приподняв локти, – видно, намереваясь сесть поудобнее, – нога затекла…
Сбоку, точно под поднятый локоть, в подмышку бесшумно вошла стрела арбалета…