— А знаешь, и мне не жалко, что на этого охотника в суд подали, — ответил Лобанович. — Разумеется, дело не в оскорблении святыни, но сам по себе этот случай невольно трогает душу: бедный зверок думал найти себе здесь спасение.
Друзья молча шли с кладбища. Видно было, что каждого из них занимали свои мысли. Лобанович ощущал какую-то неудовлетворенность, тоску. Возможно, здесь имело значение и то обстоятельство, что, как ему казалось, Турсевич лучше вел свою школьную работу и вообще его школа производила впечатление более успевающей. А может, тому причиной была их скорая разлука — ведь теперь они шли на станцию, откуда ему придется поехать в свою глушь.
— Что, брат, притих? — спросил его Турсевич. — Чего зажурился?
— Не всегда же веселым быть, — ответил Лобанович. — Знаешь, брат, как увидел я твою школу, твои занятия, сразу понял, что моя школа в сравнении с твоей никуда не годится.
— Ха-ха-ха! — засмеялся Турсевич. — Никогда твоя школа не будет отставать, раз ты ею крепко интересуешься и работу в ней принимаешь близко к сердцу. Это у тебя еще с непривычки, первый год. А я убежден, что твоя школа гораздо лучше многих.
— Что я тебе хотел сказать, — проговорил Лобанович, — давай весной, когда окончатся занятия в школах, походим по Беларуси, познакомимся с ною поближе. А свои наблюдения запишем, соберем богатый материал. Привлечем в свою компанию какого-нибудь фотографа, снимков интересных наделаем… Кроме шуток. Этот план, разумеется, разработать надо, я только мысль подаю.
— А что ты думаешь? Это было бы интересно. Об этом надо, брат, подумать серьезно, право слово!
— Ты знаешь, — с жаром подхватил Лобанович, ободренный поддержкой друга, — это была бы интереснейшая вещь! Мы обошли бы многие школы, ближе познакомились с учительством, пробудили бы в них интерес к своему краю. А самое главное — мы потревожили бы сонное болото нашего учительства. Ведь жить так, как живем мы, оторванные друг от друга, жить без настоящей живой идеи, знать только одну свою школу и тратить время на карты и попойки, что обычно делает наш брат, — так жить нельзя, ведь для этого нужно сначала задушить в себе голос совести, голос долга перед народом.
— Учиться нам, брат, еще надо много, — заметил Турсевич. — Я, например, думаю в учительский институт подаваться.
— И я чувствую, что надо учиться, но сердце мое никак не лежит к институту. Ведь что такое институт? Это та же самая казарма-семинария. Разница только в том, что институт окончательно убьет все более или менее живое в нашей душе, что еще не убила семинария, и из учителя сделает сухого кащея-чиновника.
Лобанович в глубине души почувствовал какую-то неприязнь к другу; ему показалось, Турсевич задумал нечто не согласное с теми взглядами, в которых, как все время считал Лобанович, они не расходятся.
И уже до самой станции друзья шли молча, поглощенные своими мыслями. Распрощались они сердечно.
— Не забывай же меня, — сказал на прощание Турсевич.
— Теперь, брат, твоя очередь навестить свое старое место службы.
XVII
— Ну, как же вам, паничок, гостилось? — спрашивала Лобановича сторожиха.
— Ой, бабка, хорошо гостилось! "Было што піты і есты, але прынукі ны было" ["Было что пить и есть, но понуждения не было", то есть всего было вдоволь, но недостаточно настойчиво приглашали есть и пить], — ответил учитель поговоркой полешуков.
— У меня, паничок, щи от обеда остались, может, вы похлебали бы немного?
— Нет, бабка, есть я не хочу.
— Так, должно быть, вас тот панич хорошо угощал?
— А как же! Угостил на славу.
— Ну вот и хорошо, паничок.
К бабке кто-то пришел. Она тотчас же вышла в кухню, а Лобанович сел за ученические тетради. Просмотрел, положил их на место и несколько раз прошелся по комнате. Все это время он чувствовал, что ему чего-то не хватает. Чего? Известное дело, ему нужно повидать панну Ядвисю. Нет, это не так. Ему просто хочется повидать ее. Какая же тут нужда? Разве он хочет сказать ей что-нибудь? А почему же нет? Разве это будет неправда, если он придет к ней и скажет: "Я пришел к тебе потому, что хочу видеть тебя, хочу слышать твой голос: он звучит для меня, как весна; хочу услышать твой смех, потому что он, как луч солнца, освещает мне душу. Я пришел к тебе потому, что привело меня сердце".
"Нет, дудки, брат, ты этого не посмеешь сказать ей. Так может сказать Суховаров, потому что у него слова не от сердца и ни к чему не обязывают его, — говорил себе Лобанович. — Чем меньше думать, тем лучше. Просто захотел пойти и пойду".
Минуту или две спустя Лобанович быстро перескочил через невысокий забор, отделявший школьный двор от двора подловчего, и постучал в дверь. Никто не шел открывать: то ли не слыхали стука, то ли никого не было дома.
Он постучал сильнее. Послышались чьи-то шаги. Дверь стукнула и открылась.
— Есть кто дома? — спросил учитель служанку подловчего.
— Пан с панею поехали в Хатовичи, дома паненки и Чэсь.
— Просим, просим! — подбежала Габрынька и пригласила Лобановича заходить.
Маленькая смуглянка, казалось, была очень рада гостю. Живые глазки ее так и светились радостью.
— Пожалуйста, прошу в комнату!
Габрынька взяла лампу и повела гостя в просторную комнату.
— Садитесь, пожалуйста.
— Я, возможно, не вовремя пришел и помешал вам работать? — спросил Лобанович.
— Помилуй боже! Какая у нас работа! Вы так редко к нам заходите…
— …что имею право иногда и прервать вашу работу, особенно если она неприятная.
— Всей работы, пане учитель, никогда не переделаешь.
— Это верно.
— Нельзя ли узнать, что верно? — раздался веселый голос Ядвиси. — Добрый вечер, пане Лобанович!
Ядвися протянула руку, вскинула на учителя свои чистые темные глаза и задержала на нем взгляд, будто читая что-то на его лице.
— Что это вас не видно нигде? — проговорила она. — И к нам не заходите…
— Если бы я к вам часто заходил, то, вероятно, не заметил бы, как вы похорошели, — засмеялся в ответ Лобанович.
Ядвися на мгновение опустила глаза.
— Теперь я вас понимаю, — сказала она. — Вы ждали, пока я похорошею, потому что такую, какой вы знали меня до сих пор, вам неприятно было видеть? Правда?
— А панна Габрыня за это время постарела, — не отвечая на вопрос панны Ядвиси, проговорил Лобанович.
— Ну, что это вы! Будто сговорились! — запротестовала маленькая Габрынька. — И папка называет меня старенькой, и вы то же говорите.
— А вы мне не ответили, — стояла на своем Ядвися. — Я от вас не отстану, пока не ответите.
— Ну, в таком случае я никогда не отвечу вам: ведь мне будет очень тяжело, если вы отстанете от меня.
Ядвися притворилась рассерженной и нетерпеливо топнула ножкой.
— От вас никак нельзя правды добиться. А вот же я отстану: хочу посмотреть, как вам будет тяжело.
Ядвися отошла в сторонку и села на диван.
Лобанович забился в темный угол комнаты.
— Куда же вы спрятались? — спросила Габрынька.
— Я не хочу, чтобы ваша сестра видела, как мне тяжело.
Девушки залились веселым смехом. Ядвися сняла с лампы абажур и подошла к Лобановичу.
— Дайте посмотреть, как вам тяжело.
— А теперь мне совсем легко! — засмеялся Лобанович.
— У вас семь пятниц на неделе! — сказала Ядвися и попросила его ближе к лампе.
Учитель и девушки сели возле стола.
— Где же вы были и кого видели, пока мы здесь старели и хорошели? — не выдержала панна Ядвися, чтобы не засмеяться.
Лобанович смотрел на ее веселое и действительно похорошевшее лицо, на тонкие, красиво изогнутые брови. Ему так приятно было в компании этих двух милых девушек.
— Прежде всего прошу прощения, что не передал вам поклонов от Суховарова и Турсевича.
— Ну, как живет пан Турсевич?
— А почему вы сначала не спросили, как живет Суховаров? — спросил Лобанович и внимательно посмотрел на Ядвисю.
Ядвися и Габрыня переглянулись, и лица их осветились улыбками. Как видно, у них был разговор о Суховарове, и они нашли в нем что-то такое, над чем теперь смеялись.
— Вы не слыхали, как пан Суховаров играет на гитаре? — спросила Габрыня, не выдержала и залилась смехом.
Ядвися сдерживалась, поглядывая на учителя, а потом и она засмеялась, да так заразительно, что и Лобанович хохотал, глядя на нее, даже маленький Чэсь, который все время сидел молча возле печи, не мог не засмеяться.
— Если разрешите, я скажу причину вашего смеха.
Сестры сразу перестали смеяться.
— Ну, скажите! — разом проговорили они.
— У вас шел разговор о Суховарове. Вы представили себе, какой вид имели бы губы пана Суховарова, если бы он начал играть на гитаре и сам себе подпевать.
Ядвися опустила голову. Однако, взглянув затем на Габрыньку, она не могла удержаться от смеха и дала ему полную волю.
Лобанович догадался, что правильно понял причину их смеха.
— Что, правда?
— Вы не мастер отгадывать, — ответила Ядвися. — Все это вы сами выдумали.
— Панна Габрыня, наверно, скажет правду.
Габрыня взглянула на Лобановича, потом на Ядвисю. Девушки снова засмеялись.
— Вы правдивы или нет? — неожиданно спросила учителя Ядвися.
— Почему вы об этом спрашиваете? — слегка удивился Лобанович, глядя ей в глаза.
— Просто мне интересно знать.
— Что бы я вам ни ответил, все равно не поверите.
— Почему вы думаете, что я вам не поверю?
— Если бы вы мне верили, то, я думаю, не стали бы спрашивать у меня о правдивости.
— Но вы не знаете, верю ли я вам или нет, не знаете, считаю ли вас правдивым. Мне просто хочется от вас услышать, что вы думаете о себе.
— Значит, вы сами обо мне уже думали? — усмехнувшись, спросил учитель.
Ядвися немного смутилась, и едва заметный румянец выступил на ее щеках.
— Если вы встречаете человека, то не можете о нем не подумать, — серьезно проговорила она.
Лобанович на минуту задумался.