Как-то, раздраженно бросив одному из лоботрясов фразу: «Для чего ты, Николай, вообще живешь на свете?», Анна услышала:
— А какие варианты?
Наконец прозвенел звонок с последнего в этом учебном году урока Сарафановой. Три месяца без ужасов, без крика, нервотрепки, ощущения, что входишь в клетку с тиграми! А может быть, не три? А может, больше? Может быть уйти из школы насовсем?..
Анна часто размышляла об успехах на своем нелегком поприще. Теперь она отлично видела ошибки первых дней и месяцев работы. Думала, что, может быть, тогда, когда они учили про Наполеона, надо было построить уроки несколько иначе: не пытаться охватить все сразу, выбросить лишнее, не пытаться читать лекций, сделать урок более структурированным. Рассуждала об общении с ребятами, о том, что, может быть, не так себя поставила, вот тут перестаралась, загрузила их излишним материалом, а вот там могла бы постараться и найти что-нибудь интересное не из учебника.
Конечно, успехи были. Несколько уроков Сарафанова считала удачными. Но в целом… Да, она была плохой училкой. Вот спроси сейчас хотя бы восьмой «Д» о чем-нибудь! Не вспомнят ни словечка. А одиннадцатый? Да, конечно, трудно, вероятно, невозможно сделать лишь за четверть что-то настоящее из взрослых лоботрясов. Оправданий миллион. Но только был ли смысл в ее работе? Что она дала ребятам и коллегам, кроме окончательного разгрома кабинета математики? Недавно нервная хозяйка кабинета, разрыдавшись от известия о том, что разбит еще один горшок, сказала Сарафановой: «Зачем вы вообще сюда пришли⁈ Без вас было лучше!»
Вот о чем думала Анна, сидя на педсовете. В общем, делать ей на педсовете было нечего, ведь классным руководством ее, к счастью, не обременили. Так, пришла послушать для порядка.
Все учителя поочередно делали доклады о своих ребятах: «Пятый „Б“, двадцать семь человек, никто не прибыл, два отличника, восемь ударников, неуспевающих нет». Доклады были стандартные, поэтому коллеги их не слушали, а спокойно обсуждали шмотки или расследовали преступления вместе с персонажами Тунцовой. Иногда директор на них цыкала — тише, мол! — и было непонятно, кто кого больше научил: ребята взрослых или взрослые ребят.
Учителя оживились, когда речь зашла о седьмом «А» классе.
— Отличников нет, два ударника, не успевает один, Перцев. По четырнадцати предметам.
Стали решать, как поступить с Перцевым. В восьмом классе ему делать было нечего. Но оставить Фурункула на второй год мог только учитель-мазохист! Мать чудовища, естественно, считала, что он милый и хороший мальчик, говорить с ней без толку. Другие школы от Фурункула отказались.
— Что ж, до осени оставим, — предложила директриса. — Если не подтянется за лето…
«Если не подтянется за лето» — означало, что летом с Перцевым будет кто-то заниматься. В ужасе преподаватели завопили:
— Я его учить не буду!
— Пусть другие занимаются!
— Я прошлым летом с Ляминым возилась!
— Да какая ему алгебра, таблицу умножения не знает!
— А я вообще его боюсь, Перцева этого…
В конце концов решили, что, поскольку на бесплатные уроки Перцев не ходил, то пусть ищет репетиторов за деньги. Тут информатичка взволновалась:
— А по информатике? Своего компьютера у него нет, а к школьному я его не подпущу: сворует.
— Правильно! — сказала музыкантша. — У меня вот маракасы умыкнул, так его, этак! И на чем теперь показывать? Один рояль остался.
— Если он сопрет рояль, вот это будет круто! — сообщил мечтательно физрук. Его предмет был единственный, по которому Фурункул успевал.
Педсовет решил, что для аттестации Перцеву достаточно уметь включать и выключать компьютер. На этом тему закрыли, перешли к седьмому «Б», и снова стало скучно.
Из школы Анна шла дворами, как обычно. Там часто толпились восьмиклассники. Вот так и в этот раз: на лавке Анна увидела Риту и еще какую-то девчонку — незнакомую. Сарафанова ускорила шаги: вдруг Рита опять пойдет ее провожать? Настроение было скверное, попутчики сегодня были ни к чему.
— Да лучше уходи после девятого, — сказала незнакомая девчонка. — Фига ли учиться-то? А бабки забивать и так сумеешь. Пусть Потапова вон учится, у нее ноги кривые и парней ни разу не было. Ха-ха! Училкой потом будет. Вон как Марь-Петровна. Злющая такая! Сразу видно, что фригидная. Одета как бомжиха, кто ее захочет⁈
— Ни фига! — сказала Рита. — Ты Ан-Антоновну не видела. Ну, эту, историчку нашу бывшую. У нее супер-ноги! И учебник типа знает наизусть. Прикинь, да? Наш Козлов в нее влюблен. Сказал, что в Голливуде ум теперь считается сексуальным.
Анна остановилась и прислушалась.
— В натуре? Что за телка?
— Говорю же, историчка!
— И чего?
— Чего-чего! Ну я ведь говорю же: прикольнуло, блин, меня. Она красивая и всякие науки, зацени, реально любит! То есть, так бывает! Ну, и я подумала…
По сердцу Сарафановой разлилось варенье. Все же не напрасным было это время! Кое-что она дала своим ребятам. Может, скоро на родимом факультете будет новая студентка Маргарита? Ну, а там, глядишь…
— Чего, на исторический намылилась? — скептически спросила незнакомая девчонка.
— Нет, конечно! — выпалила Рита.
Остаток пути Анна шла в хорошем настроении. Чтоб быть совсем счастливой, Сарафанова представила, что рядом с ней идет Андрей. Теперь она нередко представляла его рядом с собой, мысленно с ним беседовала, спорила, делилась самым любимым и интересным. Причин этой странной привычки она больше не скрывала от самой себя. Несколько общих знакомых уже заметили, какими глазами смотрит Сарафанова на Филиппенко, поняли, что к чему. Вот только Андрей, как назло, ни о чем не догадывался.
Глава 36
Всё в России изменилось. Но остался пивзавод. И это не могло не радовать Бориса и его товарищей.
Остались прежними также детские сады с уютными верандами — излюбленное место их «светских раутов». Поскольку федеральная программа под названием «Изгнание варягов» положила уничтожить остатки чужеземной культуры, все Дюймовочки, обутые коты, девчонки в красных шапках, Винни-Пухи, Буратины и подобные им личности, когда-то украшавшие веранду, были уничтожены. Увы: на новые картинки не хватило то ли краски, то ли денег, то ли воображения… а может быть, приказа от начальства. Веранда осталась без картинок.
Студенты все равно ее любили и ходили в детский садик выпивать. Разумеется, их гоняли и охранники, и воспитатели, и даже иногда милиционеры. Но Борины товарищи обожали посиделки на природе, так что не желали подчиняться человеконенавистническим законам.
Они вовсе не желали подчиняться!
Они были рассержены.
Теперь, к концу весны, когда царь Дмитрий завершил разоблачение всего иноплеменного в обратной хронологии (европейцы, византийцы, скандинавы), он как-то потерялся, несколько поблек, утратил привлекательность. Прошел примерно месяц с той поры, когда толпа несчастных, названных когда-то Ольгами, Олегами и Игорями, штурмовала здания ЗАГСов, стремясь получить новые имена. По счастью (или, может, к сожалению?) от варягов в современной русской жизни сохранилось очень мало, так что шумных акций и погромов больше не проводили. «Даждьбожичи», уже ставшие привычной частью ландшафта, несколько раз собирались в разных частях города, размахивая гневными транспарантами, но постепенно и они успокоились. Планировали устроить реабилитацию древлян, убивших князя Игоря, месть Ольги объявить геноцидом, выдать жертвам компенсации. Но передумали: похоже, ни денег, ни древлян не нашли. Так, прощание с самым ранним западным влиянием прошло довольно тускло, особенно в сравнении с бурными переменами предыдущих месяцев.
Похоже, что народ немного подустал от чистки исконной русской культуры от чужеземных наслоений. Пока царь-батюшка, надежа и опора, вел поспешный поиск этого исконного, родного на развалинах Петрополя, в золе сожженных книг, в остатках словаря, который так усердно очищали, и трудах новейших лжеисториков, народ скучал. Зевал. С неудовольствием начал отмечать разруху в экономике, нараставшую инфляцию, сокращение штатов учреждений, позабытые было задержки зарплаты бюджетникам. А вскоре понемногу стал ругаться на форумах, в газетах, в разговорах, уверяя сам себя, что раньше было лучше. Стали поговаривать даже, что совсем не плохо бы иметь законного президента на западный манер, читать гламурные журналы, что надо вернуть РПЦ, варягов, ну, и все остальное, что отменило антиевропейское правительство.
Борис уже полгода не был в оппозиции режиму. И теперь, когда цветочки мать-и-мачехи раскрасили ландшафт его родного города, внезапно осознал: «Да я же против! Я же нонконформист! И как это можно было — молчать, ничего не делать столько времени⁈»
Приятели сплотились вокруг Бори. Неожиданно для самого себя он приобрел статус вождя нового политического движения. Учеба вновь пошла ко всем чертям. Какая там история, когда вокруг происходят возмутительные вещи! И студенты, забросив занятия, хлебали медовуху и кислые «Клинские» щи, болтали, спорили, рассуждали о путях свержения монархии, о девчонках, сигаретах, вновь путях свержения. Им казалось, что в дискуссиях, ругани и шутках рождается какая-то особенная сила, нечто качественно новое, правдивое, счастливое, и надо обязательно помочь ему возникнуть.
Новгородцев получил особое признание у товарищей после того, как был вызван в суд над Филиппенко и не дал там показаний против обвиняемого. Собственно, он просто рассказал о том, что видел, но в глазах товарищей такое поведение показалось самоотверженной защитой знаменитого политзаключенного.
Однокурсники расселись на скамейках для деток в пять раз ниже ростом, чем студенты, на качелях, турниках и на спине полинявшего зеленого деревянного крокодила. Они снова попросили рассказать о судебном процессе.
Боря отхлебнул немного кислых щей из горла и сказал:
— Ну, в общем, мы пришли туда с Маринкой из первой группы, потому что вместе проходили практику в архиве…